Я вспомнила весну, когда приехала из Сапожковской школы после тяжкого разрыва с Александром. Мне казалось, что я никогда не оживу. И вот началась пахота, — и там в поле огромная сила родной земли вернула меня к жизни.
Мое счастье, мое право обрабатывать нашу землю — пахать, сеять, ухаживать за посевами, собирать урожай и давать людям хлеб — все это хочет отобрать у меня враг. Его солдаты, пушки, танки стремятся расчистить дорогу для какого-то Рупперти, чтобы он пришел и отобрал у нас все, чтобы он стал хозяином и моей земли, и меня самой. Никогда! Никогда этого не будет!
И будто читая мои мысли, дед Егор сказал:
— Только хозяину этому мы не покоримся, в лес к партизанам нам прямая дорога.
— А ты говори больше, — рассердился Василий. — В таком деле молчать надо.
Ночью была такая сильная канонада, что вся деревня не спала. Свекровь моя страшно перепугалась, забралась на печь и оттуда каждую минуту спрашивала:
— Фашисты пришли? Идут уже, да?
Мы с Иваном Степановичем то и дело выходили на улицу. Далеко у Рыбного багрово светилось небо, и время от времени оттуда доносились гул самолетов и грохот взрывов.
Весь день был очень тревожным. Вдалеке разрастался пожар, и ветер гнал к нам в Козловку дым и гарь. Канонада не ослабевала и только к ночи немного затихла.
Мы легли спать не раздеваясь. Долго не могли заснуть, перешептывались. К утру я заснула, и мне приснился тяжелый сон: открывается дверь и входит огромный рыжий фашист, он так велик, что заполняет всю комнату, — я съеживаюсь, чтобы он не увидел меня, прячу под себя Люсю, холодный ужас сжимает мое сердце.
Гитлеровец заглядывает ко мне в боковушку, он зло смеется, у него огромные гнилые зубы и бешеные глаза. Он протягивает длинную волосатую руку и с силой вырывает у меня дочку. Люся вскрикивает и заливается громким плачем, а тот, продолжая смеяться, ударяет ее о косяк двери. Раздастся огромной силы взрыв, дом сотрясается, я кричу и вскакиваю с постели, бросаюсь к девочке, она спит и во сне подергивается, личико у нее красное от отблесков пожара в окне.
В боковушку заглядывает Иван Степанович, шепчет:
— Никак немцы в деревню вошли.
Марья Алексеевна тихо всхлипывает.
Я выхожу к ним, мы смотрим в окно. Перед сном, когда тушили свет, мы снимали затемнение, чтобы было видно, что делается на улице. От пожара в деревне светло, снег кажется красным, залитым кровью.
Мне страшно, но я надеваю полушубок. Иван Степанович останавливает меня:
— Не ходи. А то еще пристрелят.
— Все равно, — отвечаю я и выхожу на улицу.
Огонь полыхает на станции Рыбное. Снег, дома, деревня — все залито багровым светом. Дышать трудно — дым, гарь, пепел.
Тихо. Никого. Возвращаюсь домой.
На рассвете бомбили Кочетовку и Дивово. В воздухе то и дело завязывались воздушные бои, немецкие самолеты бомбили Московское шоссе. Было жутко.
Через нашу деревню, проселочными дорогами пошли нескончаемыми потоками к фронту наши войска. Шли сибиряки.
На всю жизнь запомнила я, как стояли мы у обочины дороги и провожали идущих солдат. Это были крепкие рослые бойцы, и столько в их молодых, мужественных лицах было силы и уверенности в победе, что мы все приободрились. Они обязательно разобьют и отгонят врага от Москвы. Солдаты окликали нас:
— Эй, молодухи, идемте с нами фрицев бить!..
— Бабоньки, ждите нас, набьем фрицам морды, вон выгоним да к вам пировать придем!
Их веселые голоса, прибаутки и шутки еще больше вливали в нас уверенность в том, что враг скоро будет разбит…
И вот наконец 13 декабря мы читали важное сообщение:
«В последний час. Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы. Поражение немецких войск на подступах к Москве».
…Нет, словами рассказать трудно, как мы радовались, когда пришло известие о том, что фашистов разбили под Москвой, враг отступает!
Люди плакали от радости, смеялись, бегали друг к другу, поздравляли, целовались, и всем хотелось быть вместе, никто не мог усидеть в своей избе.
Со всех сторон потекли к нам известия. Рассказывали о тех ужасающих зверствах, что творили гитлеровцы на оккупированной земле. Расстреливали, вешали, закапывали живыми в землю, грабили.
В нашей области в городе Скопине фашисты продержались всего одни сутки, и за это время они успели зверски замучить 28 жителей города. От рук гитлеровских палачей погибло шесть трактористов.
В селе Змиевка Чернавского района фашисты повесили на телеграфном столбе комсомольца Николая Тюрина. Труп его висел две недели — гитлеровцы не разрешали хоронить.
Только в Чернавском районе фашисты сожгли и уничтожили двенадцать школ, четыре больницы, почту, радиоузел, амбулаторию, родильный дом, детские ясли, типографию, два зернохранилища и другие общественные здания. Они расстреливали маленьких грудных детей за то, что те плакали ночью и мешали им спать.
Я с ужасом думала: что было бы с нами, если бы фашисты ворвались к нам в Козловку?
2 января 1942 года Комитет обороны снял с города осадное положение.
Пришел из правления колхоза Иван Степанович:
— А я с новостью. В правление из МТС звонили, просили тебе передать, чтобы ты туда зашла. Сходи-ка. Никак, работать зовут.
