— А что писать-то? Только расстраивать. Работать некому, да и нечем, техника вся на фронте, и лошади там же. А у нас тракторов раз-два и обчелся, да и те старые. Вот, Дарья, и пиши ему, как пахать-то мы будем. Чего писать-то, нет, ты мне скажи, чего писать-то?
С каждым словом Клава все больше распалялась, все наболевшее лезло наружу.
Михаил Селиванов стоял недалеко от нас и слышал весь разговор. Он подошел к нам и серьезно говорит Клаве:
— Ты напиши мужу, что с севом справимся хорошо и не только старые площади обработаем, но и новые поднимем, посевы расширим, чтобы хлеб дать и за те земли, что временно оккупированы врагом. И я, и ты, и Даша, и все наши девчата — мы и новые площади поднимем и урожай повысим.
В голосе у Миши такая сила звучит и такая убежденность, что Клава смолчала. Не любила она Селиванова, не могла допустить, чтобы он ее поучал, а тут смирилась. Мишу нельзя было не уважать, у него слово не расходилось с делом. Мы знали, верили — бригада его в МТС будет первой.
А Михаил продолжал:
— Конечно, бабоньки, очень даже нам будет трудно работать в этом году. И права ты, Клава, — людей мало техники мало, — вот, почему каждый из нас должен работать за троих, не на словах, бабоньки, — на деле. На фронт у меня душа рвется, вот как рвется! Что думаете — железный, что ли, я? Как кто получит похоронную, я, может, ночь напролет не сплю — думаю. Тот в бою погиб, а я, значит, здесь, от пули далеко. Как вдове в глаза смотреть-то буду? А день придет и смотрю ей в глаза. Потому как здесь тоже фронт, и без нас, работников сельского хозяйства, не быть победе. И хотя душа у меня там, где снаряды рвутся, сам я здесь, куда поставила меня партия, а партия нас, коммунистов, ставит туда, где мы нужнее всего, где труднее всего, ответственнее всего. И даю я вам, бабоньки, слово: звание коммуниста не уроню и все силы до единой капли отдам нашей работе. И ты, Клава, об этом и напиши на фронт.
Миша отошел от нас, а мы с Клавой еще несколько минут сидели молча. Мы поняли: он говорил о своем, наболевшем, сокровенном, говорил нам, своим друзьям. На наш тяжелый фронт послала его партия. И Селиванов прав — мы действительно должны преодолеть неимоверные трудности, это наш долг перед Родиной, перед всем народом — вырастить урожай, дать хлеба больше, чем давали в мирное время.
Мне было 22 года, я была комсомолкой, мечтала вступить в партию. И тут, после разговора с Селивановым решила, что именно сейчас, накануне первой военной весны, накануне начала битвы за урожай подам заявление.
В январе 1942 года меня приняли кандидатом в члены партии.
Взволнованной возвращалась я из райкома. На душе торжественное чувство, будто я новой какой-то стала, моложе, в душе больше силы и решительности.
В райкоме, получая кандидатскую карточку, я сказала, что отныне всю свою жизнь, все силы отдам своей партии, своей Родине, своему народу. И это чувство огромной преданности великим идеям нашей партии и давало ощущение той новой, огромной силы, что зажглась во мне. Это чувство и эта новая сила дали мне ту энергию, ту решимость и стойкость, которые потребовались от меня в тяжелые годы войны.
В январе 1943 года я была принята в члены партии. В тот день, когда я получила партийный билет, я написала Михаилу письмо на фронт. Он сохранил это письмо, оно и поныне лежит у меня. Я писала в нем: «Миша, этот день самый счастливый в моей жизни! Я стала членом той партии, в которой был Ленин, Дзержинский, Киров, Куйбышев, Фрунзе — я член Ленинской партии, партии, созданной Лениным. Миша, я теперь всю жизнь буду стараться быть лучше и лучше, идти все время вперед и вперед, добиваться новых и новых успехов в работе. Миша, клянусь тебе, я буду достойна высокого звания — коммуниста!..»
Прошло много лет с того дня, когда писала я эти слова, но они всегда жили и живут в моей душе.
Вернусь в своем рассказе к началу 1942 года. Вечером, когда совсем стемнело, к нам из совхоза пришла Вера.
— Не могла, мамаша, к вам не прийти. Письмо с фронта от Степана получила, знаю, как ваше сердце об нем тоскует, — сказала она, — вот все дела по дому оставила, а к вам пришла. Ведь теперь на работе — дотемна.
После ухода Веры мать попросила, чтобы я еще раз перечитала письмо Степана. Слушала и вытирала передником слезы, что накапливались в ее старых глазах. Степан был ее любимым сыночком, — больше всех из нас она любила его. О нем волновалась сильно.
Мы очень дружно жили с матерью, и я делилась с нею своими мыслями, рассказывала все, что было у нас в МТС. С каждым днем я все яснее понимала, как нужна всей нашей Родине, и фронту, и тылу, наша работа здесь.
С продовольствием было очень тяжело. По карточкам давали немного, людям не хватало хлеба, круп, мяса, жиров, сахару. Жители ближайших городов приезжали в деревни менять свои вещи на продукты. От нас, от нашего труда, многое зависело. Дать еду не только солдатам, но и женщинам, детям, старикам. А порою это не было отвлеченным понятием — «дать людям еду» — иногда это означало — дать вот той старушке, что пришла к нам менять какие-то вещи на картошку.
