— Нахалы, обманщики, восемьдесят рублей заплатила за этакую баночку, уверяли, что мазь от загара убережет, белизну даст и кожа на лице будет нежная, бархатная и ни единой морщинки. А на деле? Лицо, как сапоги, черное!
Я подсела к Дусе.
— Вот ты из-за крема расстраиваешься, — говорю я ей, — а «Боевой листок» ни о чем не заставил тебя подумать?
— А об чем же?
— Ты работаешь трактористкой второй год, Нюра Анисимова первый, а 11 мая она вспахала больше тебя.
Дуся в сердцах, со стуком кладет зеркальце на тумбочку.
— Вот видишь, видишь морщины на лбу? — закричала она. — Я, когда очень стараюсь работать, лоб морщу, забудусь и морщу, а мне замуж надо. Ты замужем, тебе что, а мне думу думай да терпи. Парней теперь раз-два и обчелся, а девок сколь? Одна краше другой, а я буду, как печеное яблоко, вся в морщинах, да? Мне, что ж, старой девкой помирать? Так прикажешь? А я не хочу! Выдай меня замуж — я завтра же тебе наработаю, что спасибо скажешь.
— Господи, о чем человек говорит! — возмутилась Фомина. — Да ты с ума сошла, Дуська! Война какая идет, а ты о чем?
— Об чем? Об том, об чем все вы мечтаете, да молчите. Кто из вас замуж не хочет? Только не врите! Кто? Молчите, то-то!
— Выходит, коли я хочу замуж, значит, я должна плохо работать? — с еще большим возмущением говорит Фомина.
— А я что? — соскакивает со своего топчана Дуся. — Я норму перевыполняю, чего вяжетесь? А больше не могу. Я не Кострикина. На нее глянешь — что-то в лице есть, заприметишь сразу, а у меня этого нет. Или Анька Стародымова — личико, как у ангелочка, каждому парню поцеловать ее сладко. Анисимова сильна как черт, парню лестно такую прижать, а мне парней привлекать надо — я лучше вас знаю. — Тут Дуся бросилась на топчан, уткнулась лицом в подушку и заревела.
Аня к ней, гладит по спине, успокаивает.
Мы стали ужинать. Дуся унялась. Аппетит у нее всегда был хороший, она любила поесть, а тут хозяйка приготовила вкусный ужин, и я, чтобы успокоить Чукову, положила ей наиболее сладкие куски.
Поела Дуся и говорит:
— А вы, девчата, подумайте, я даже очень свой долг понимаю и, между прочим, как началась война, первая вернулась работать в МТС и подписала статью для районной газеты «Большевистское знамя» — «Женщины, на тракторы и комбайны!». Чай, я понимаю: врага-то одолеть надо. И в соревнование я вступила, и Мишку Селиванова и Клавку Дедневу обставили, и им нас не догнать. И я вам, девчата, обещаю — норму перевыполнять буду, и больше ко мне не прицепляйтесь.
Вечером, когда мы уже легли спать, Фомина вдруг сказала:
— Я все думаю о том, что Дуся говорила. А я не замуж хочу, а любви хочу большой, настоящей любви. И чтоб полюбил меня парень не за то, что я беленькая или черненькая, а за душу мою. А я, коли уж полюблю, так полюблю на весь век, всю себя отдам. И я знаю, если есть на свете парень, которого суждено мне полюбить, то он обязательно сейчас на фронте, на самой, на самой передовой, и храбрости, смелости в нем — хоть отбавляй. И когда мы с ним встретимся, после окончания войны, хочу я быть ему равной. И вы можете надо мной смеяться, а я в душе для него отчет готовлю, работаю на тракторе, а сама думаю: вот это ему расскажу и вот это. Я себе задание в душе даю: сегодня на столько-то вспахать больше, чем вчера, а завтра — на столько-то больше сегодняшнего. И как стану я ему все это рассказывать, поймет он — ровня я ему. И если даже Героем Советского Союза он придет, все равно хочу быть ему ровней. Пусть солдаты, пришедшие с фронта, меня уважают, — к этому стремлюсь и этого добьюсь. Слово даю.
— Вот я и говорю, — перебивает Фомину Дуся, — что выйду замуж только за Героя Советского Союза, летчика или моряка…
— Эх, Дуська, да ничего-то ты не поняла из того, что я говорила, — оборвала ее с досадой Фомина. — И говорить-то с тобой тошно, — и Нюра замолчала уже на весь вечер.
А я рассказала подругам о Глебове, о том, как разговаривал он с нами, девчатами, о приданом и о любви. Хорошо он тогда сказал: ваше приданое — это ваше сердце, ваш ум, ваш труд, ваше мастерство, это отношение к вам общества, в котором мы живем. И от парня надо требовать приданое — это любовь к вам. Без этого приданого замуж выходить нельзя.
Девчата слушали меня с большим вниманием и интересом, а потом мы говорили о том, что сейчас человек расценивается только одной меркой: что он дает Родине, что он делает для победы над лютым врагом. В этот вечер мы все заснули какими-то очень счастливыми.
Проснулась внезапно. Будто меня кто-то разбудил. Обожгла мысль: от Михаила давно нет писем. Как уехала в «Красный пахарь», еще ни разу к нам в бригаду не приходил почтальон. Писем нет. Аня бегала домой узнавать, нет ли весточки с фронта, у нее воевали отец и брат. Писем ей не было. Не было и мне. А может быть, пришло уведомление, и мать с Нюрой хоронятся от меня? Мне стало жутко. Я встала с постели, подошла к окну. Темень страшенная. Но мне ясно: сейчас я оденусь и двинусь в МТС.
Я не была дома уже восемь дней, как моя Люсенька?
В общежитии все спали. Когда я стукнула в дверь, мать переполошилась. Открыла. Я сразу с вопросом:
