— Кто? Лодыри. Парень-то еще ничего, а уж мать, — и он махнул рукой.
— А откуда идут?
— Черт их знает. Наверно, с базара.
— Оба здоровые да крепкие, давайте мне в сеяльщики.
Гудков усмехнулся.
— Эк ты! — Но лошадь остановил. Мать с сыном поравнялись с нами.
— Пелагея, откуда идешь-то? — спросил женщину председатель. Она еще ничего не успела ответить, как паренек выпалил:
— С базара, картошку продавали.
Гудков нахмурился, лицо его стало тяжелым.
— Срамота! В такое время по базарам бегать! Ну, погоди, я те выведу на свет божий, ты у меня еще попляшешь!
— Ой, батюшка, да не кричи ты так, — завиляла Пелагея, — да деньжат очень нужно, а тут картошка в цене хорошей, да один денечек, а завтра за двоих наработаю, честное слово, наработаю…
— Будете с Ванюшкой работать сеяльщиками у трактористок.
— Ладно, — покорно сказала женщина. — Куда завтра утром приходить-то?
— Не завтра, а сейчас прямо начнете.
— Сейчас? — вскричала Пелагея. — Не емши, не пимши? Да ты рехнулся.
Парню стало стыдно за мать, он глянул на меня, дернул мать за кофту и мне:
— Это к вам, что ль? Вы бригадир?
— Бригадир. Да смотрю на вас во все глаза, не стыдно-то в такое время по базарам бегать. Комсомолец?
— Нет, не комсомолец. Куда ехать-то к вам?
Трактористкам я рассказала, как раздобыла этих работников. Все они набросилась на Пелагею, стали ее стыдить. Сначала Пелагея отругивалась, а потом жалостно сказала:
— Да у меня, окромя Ваньки, еще трое, один меньше другого, да каждый разут, раздет. Сейчас на толкучке любую одежонку купишь, на картошку меняют, вот я и бегаю, продаю и меняю, об них, об чертях своих думаю. Вон Ванька-то от меня сейчас рыло воротит, стыдится, а калоши-то новые, что купила ему, схватил да еще припрятал. Теперича во всем мать виноватит. Да я сама и голая прохожу, много мне надо. Все для них! А вы, девчата, меня совестите, мне самой, может, стыдно…
И действительно, Пелагее, видать, было стыдно. Работала она с охотой, ловко, умеючи, старалась. Перед нами заискивала, будто извинялась. Хорошо управился и Ванюшка — ему нравилась наша работа. Как-то он сказал:
— Решил, пойду учиться на тракториста.
Мать головой покачала, тяжело, с тоской вздохнула:
— Куда там, коли война не кончится, через годик в армию, на фронт. А от мужика все весточки нет, давно нет…
Поработала Пелагея два дня, а на третий предупредила, что придет только с полдня.
— Хоть режьте, хоть вешайте, а завтра с утра не приду, — категорически заявила она. — Когда еще картошка в такой цене будет? Да никогда. А у меня ее — мешков много. Я сейчас целое царство на нее куплю. Сбегаю на базар, да и обратно вмиг. А Ванюшку вам оставлю, пусть работает, одна справлюсь.
Никакие наши слова и увещевания на Пелагею не подействовали. Съездила она на базар, втридорога продала картошку и накупила всякого товару: и рубашки ребятам, и штаны, и куртки, ботинки, себе сапоги, — в общем, действительно «целое царство».
— Я денег с собой прихватила, что выручила еще от той картошки, когда председатель меня поймал, — взахлеб рассказывала Пелагея. — Мы тогда с Ванюшкой везли, так целый воз сволокли. Да я и одна много увезла, мне что, сила пока есть, я вон какая, что яблоко наливное.
Она действительно была в соку — полногрудая, статная, загорелая, жизнь так и играла в ее красивом лице, в оживленных черных глазах, в дерзкой, манящей улыбке.
— Эх, вернулся бы только с фронта Федор, да я ему еще десяток детей нарожу, один крепче другого, богатырь к богатырю, невест нарожу, женихов нарожу. Эх, девки, жить да жить бы, а тут эта война окаянная. Ну, ладно, как кончится война, мы еще покажем себя, какие мы есть любезные, разлюбезные! И-эх!
Разошлась Пелагея, щеки разрумянились, глаза блестят и ругать-то ее у меня язык не повернулся, а ведь я с утра, оставив все свои неотложные дела, работала за нее сеяльщицей.
Пелагея проворно подхватила мешок и бегом к трактору, в это время к нам подходила машина Стародымовой. Я собралась было уходить с поля, как увидела на дороге почтальона. Девушка шла быстро, легко неся на плече почтальонскую сумку. Идет к нам, значит, кто-то из нас получит письмо. Не мне ли? Эта мысль сразу обжигает и радостью, и страхом: что несет письмо? Какое известие?
Письма пришли мне, Стародымовой, Фоминой и Пелагее. Я беру письмо Стародымовой и бегу к ее трактору, чтобы передать небольшой воинский треугольник.
Вдруг нечеловеческий вопль разнесся по полю. Я в страхе оглянулась назад. Пелагея, схватившись руками за голову, дико кричала. Я сразу все поняла, сердце сжалось от нестерпимой боли и куда-то покатилось, ноги стали ватными, силы покинули меня. Я отдала письмо Ане и, преодолевая охватившую меня слабость, бросилась к Пелагее.
Она сидела на земле, вцепившись в свои волосы, зажмурив глаза, и кричала, кричала:
— Убили! Убили! Нет моего родимого, нет моего Феденьки, убили! Убили!
Я наклонилась к несчастной женщине, но она с силой оттолкнула меня, бросилась оземь, начала кататься и все кричала, кричала…
Я побежала на соседнее поле, где работал Ванюшка. Добежала, стараюсь говорить спокойно, ласково, а у самой слезы по щекам бегут.
