Почерк судьбы полностью

Почти в половине шестого они стояли возле входа в здание бывшего рыбного аукциона. Без булочек с креветками. Взявшись за руки, они смотрели на неистово веселящихся людей, к которым они имели некоторое отношение.

И ровно в 5 часов 34 минуты Йонатан наклонился к Ханне, поцеловал ее в губы и потом шепнул на ухо:

– Я люблю тебя.

Ханна

23 сентября, воскресенье, 16 часов 55 минут

Он сделал это. Йонатан ее поцеловал. И она ответила на его поцелуй. Это длилось одно мгновение, но все же это произошло.

Ханна уже несколько часов сидела на полу в своей квартире рядом с картонными коробками, в которых лежали вещи Симона. Она вытащила их из подвала в приступе тоски. Она чувствовала себя беспомощной. Растерянной. Опечаленной. Счастливой. Ей хотелось смеяться и в то же время плакать – все вместе, разом.

Поцелуй Йонатана был чудесным, а от признания в любви у Ханны едва не подкосились колени. Но через две секунды она испытала такие угрызения совести, что отстранилась от Йонатана и сказала ему, что они зашли слишком далеко, что еще слишком рано и что ей сейчас же нужно домой. Потом она сама вызвала такси и просто оставила стоять Йонатана на рыбном рынке посреди толпы. Ханна не была уверена, что он понял ее сбивчивые объяснения. Но иначе она не могла поступить, в ее мыслях и в ее сердце вдруг воцарился такой хаос, что она ощутила острое желание как можно быстрее отправиться домой.

И не потому, что здесь, дома, она была меньше растеряна, чем сегодня утром, почти в половине шестого. Напротив. Она действовала так, как ей хотелось. И все же не достигла желаемого результата.

Йонатан сказал, что любит ее. Любит ли она его? Нет. То есть она пока не могла так сказать. Любовь – это нечто большое, это очень сильное чувство. Оно должно постепенно разрастаться. Оно связано с доверием, которое не может возникнуть за несколько недель. Но то, что Ханна испытывала какие-то чувства в отношении Йонатана, было вне всяких сомнений. Он ей нравился. Даже очень. Ханне импонировала серьезность, с какой он брался за дело, его неожиданный юмор, который мог быть как колким, так и сочувственным. И хотя это не имело никакого значения, Ханна не могла не замечать, как женщины смотрели на него; она вынуждена была признать, что и внешне он ей нравился. Вероятно, вполне вероятно, что из этой симпатии когда-нибудь может возникнуть любовь.

Впрочем, только если она допустит это. Если она пустит это в себя. Могла ли она так поступить? Хотела ли? Стоило ли? И прямо сейчас?

Она открыла одну коробку, на самом верху лежало их с Симоном фото. Ханна положила туда фотографию, потому что тогда смотреть на нее было просто невыносимо. Теперь же она долго рассматривала ее. Его, мужчину всей ее жизни, и себя саму.

– Что же мне делать? – тихо спросила она, поглаживая пальцами лицо Симона. – Ты можешь мне сказать?

Фотография, конечно, молчала.

Ханна вспомнила о ежедневнике, составленном для Симона, в котором попыталась советовать ему, что нужно делать, чтобы победить болезнь и пережить этот год. Но, несмотря на все упреки в свой адрес, на отвратительное самоедство по поводу «иллюзии деятельности», которым она себя изводила после смерти Симона, Ханна все же примирилась со своим «судьбоносным» подарком утонувшему парню.

Конечно же, было абсурдно предполагать, что тот решил свести счеты с жизнью только поэтому. Ханна по-прежнему верила в то, что было написано в ежедневнике: каждый день, каждая секунда жизни слишком ценны, чтобы растрачивать их понапрасну. Чтобы хоронить их под печалями и заботами. Жизнь должна быть ПРОЖИТА целиком, сколько бы она ни продолжалась. В конце концов, ни один человек не знает, когда наступит его последний миг, независимо от того, болен он или здоров. Поэтому всегда важно только СЕЙЧАС, всегда важно только СЕГОДНЯ. «Вчера» не имеет значения и уже не в счет; на «завтра» никто не может рассчитывать.

Но Симон не счел возможным воспользоваться ежедневником, он как бы «завещал» его Йонатану. По воле судьбы он наткнулся на велосипед именно Йонатана и повесил на руль сумку с ежедневником. Сегодня Йонатан признался, что ежедневник сделал для него то, на что Ханна и рассчитывала: он изменил его жизнь, погрузил в «здесь и сейчас». Но это его признание в состоянии опьянения было, в общем-то, излишним. В конце концов, она видела это собственными глазами: Йонатан буквально излучал радость, как только речь заходила о ежедневнике.

Должно ли было произойти все, что произошло после Нового года? Должно ли было все случиться именно так, а не иначе? Будет ли правильным, если она даст себе и Йонатану этот шанс? Стоит ли ей следовать собственному совету и не придавать значения «вчера»?