– А потом в один момент она совсем умом тронулась, – подхватил Кармине. – Припадки начались, швыряла все, будто бесноватая, – книжки, тетрадки, стулья… Пришлось из школы выгнать. И правильно сделали.
– Да, бедняжка, а потом еще эта история с тем парнем, который стал священником… – пробормотал Томмазо.
– А, точно, это ее и доконало. Ну и все, теперь она себя там, в Ла-Пьетре, и схоронила. Она да собака. Мать ее, святая женщина, Царствие ей Небесное, спорю на что хочешь, от горя померла. Но этой чокнутой еще повезло: она была единственная дочка, вот и прибрала к рукам все деньжата, а донна Розалина кое-что на черный день откладывала. Кухаркой у Тамбурини работала… А чокнутая, наверное, и не моется вовсе. Как в город приходит, от нее так несет… – поморщилась Элена, зажимая нос.
Анна вскинула бровь и, слегка оглушенная этой трескотней, спросила, как ей все-таки добраться до этой Ла-Пьетры, а то она уже опаздывает. Тут-то и выяснилось, что дом Джованны стоит за городом, там, где раскинулись оливковые рощи; тяжело придется ее бедным ногам, уж она-то знала. Вечером придется дольше обычного парить их в тазу с горячей водой. Анна уже потеряла счет тому, сколько она отмахала километров за эти полгода: ступни сплошь покрылись мозолями, которые нещадно ныли.
Анна сунула письмо в конец стопки – это будет последняя остановка в ее утреннем маршруте. Затем перекинула сумку через плечо и вышла из конторы. Снаружи, у дверей бара «Кастелло», стоял Карло с зажатой в зубах сигарой, увлеченно читая газету. Сегодня они еще не виделись: когда она выходила из дома, то слышала, как он зашел в ванную и заперся на ключ.
Анна покосилась на часы на левом запястье. Их подарил Антонио – в мае, когда ее взяли на службу. Она обожала эти часы: прямоугольный циферблат с арабскими цифрами и черный кожаный ремешок. Необычные, но при этом строгие, как она любила.
Здороваться с Карло нет времени, подумала она. Да и никакого желания не было, по правде сказать. Все равно они увидятся дома, чуть позже. Что изменится-то? Со дня ее рождения они только и делали, что ссорились по любому пустяку. «Тебя ни за что не возьмут». Слова Карло до сих пор стучали в голове, хотя она безо всякого стеснения утерла ему нос.
Именно ее образование сыграло решающую роль: у двух других кандидатов за плечами была лишь начальная школа. Он должен был гордиться ею: ведь она сделала это, черт возьми! Но Карло будто и не волновало: она его не послушалась, поступила по-своему, и до сих пор он не мог ее за это простить. В конце концов и он встал на сторону тех, кто тыкал в нее пальцем. Ей казалось, все вокруг – о, этот хор из «У тебя не выйдет», «Ты ведь женщина», «Не женское это дело»! – ополчились против нее, только и ожидая, чтобы она оступилась. Чтобы восторжествовал привычный порядок вещей.
Анну вдруг накрыло усталостью, и она не мешкая зашагала прочь от бара. Карло оторвал взгляд от газеты, чтобы прикурить сигару, и заметил, как она удаляется. Не так уж далеко: окликни – обернулась бы. Но он промолчал: Кармела ждала, а он уже опаздывал. Поэтому он свернул газету, швырнул на один из уличных столиков и направился к машине. Доехав до угла, где стоял дом Кармелы, он притормозил: убедившись, что машины Николы нет, свернул. Кармела уверяла, что муж уходит очень рано – отвозит сына в школу, а потом отправляется на работу, – но Карло всякий раз проверял. Он припарковался в проулке по соседству – тупичке, где не было ни души, разве что обреталась компания бездомных кошек. Выйдя из машины, он пошел пешком. Входная дверь была приотворена, как всегда по утрам. Он толкнул ее, вошел и тихонько прикрыл за собой.
– Это я, – сказал он.
Кармела выплыла ему навстречу по длинному коридору, в белой шелковой ночной сорочке, и накинулась на него с поцелуями.
– Ты опоздал, – упрекнула она.
– Прости. Роберто утром капризничал: пришлось повозиться, пока умыл и одел. Я забежал к Агате, оставил его и сразу к тебе, – солгал Карло, обнимая ее за талию.
Анна начала утренний обход с Джузеппины – пожилой синьоры с волосами, стянутыми в низкий хвост, и пронзительным голосом. Раз в месяц она получала весточку от сына Мауро, который подался за счастьем в Германию. И, похоже, нашел его, судя по суммам, что он исправно слал матери.
Джузеппина была вдовой, читать и писать не умела, потому Анне приходилось заходить в дом, садиться, потягивая приторный кофе, от которого она бы с радостью отказалась, и читать письмо, старательно выговаривая слова и по два-три раза начиная сначала. Джузеппина рассыпалась в искренних благодарностях и неизменно добавляла, качая головой:
– Вы такой хороший человек, синьора Анна. Ума не приложу, отчего о вас говорят всякое…
И качала головой.
