Потом настала очередь Анджелы, хрупкой девятнадцатилетней девушки с ясным взглядом, которой каждую неделю доставляли подарок от воздыхателя. Она хлопала в ладоши, радуясь, как дитя, и тут же принималась вскрывать пакет, когда Анна еще стояла на пороге. Всякий раз это были очаровательные деревянные безделушки: вагончик, шкатулка, кулон-сердечко, ключик. «Он у меня столяр, понимает? Мастерская у него в Лечче», – с гордостью пояснила в первый раз Анджела.
Следующая остановка была у синьора Лоренцо, угрюмого мужчины с печальными глазами и клочковатой седой бородой. Завидев приближающуюся Анну, он неизменно приветствовал ее фашистским салютом, на который она столь же неизменно отказывалась отвечать. Всякий раз Лоренцо отсылал почту обратно отправителю, человеку с такой же фамилией – Колачи. Сцена повторялась без изменений: Лоренцо брал в руки открытку – каждый месяц это были разные виды Рима, – бегло смотрел на нее ухмыляясь и говорил:
– Мне это не нужно, забирайте.
Пока Анна удалялась от дома синьора Лоренцо, Карло валялся на супружеском ложе Кармелы, неспешно и размеренно попыхивая сигарой. Она, все еще нагая, поднялась и распахнула окно, чтобы проветрить спальню: до возвращения Николы пряный аромат сигары наверняка выветрится без следа. Потом вернулась в постель и улеглась рядом с Карло на бок, подперев голову рукой.
– Ты красавчик, – сказала она.
Карло выпустил дым уголком рта и рассеянно погладил ее по руке.
– И ты.
Кармела игриво скользнула рукой под простыню.
– Мне пора… – не слишком уверенно сказал он. – Тебе работать не надо?
Она с обидой отдернула руку.
– Ясное дело, надо. Я вечно работаю.
Она села, стащила с тумбочки рубашку и, отвернувшись, натянула ее.
– Где мои брюки? – спросил Карло.
– А мне почем знать? Под кроватью глянь.
Карло перегнулся посмотреть. Брюки и впрямь были там, вывернутые наизнанку. Визитки, которые он таскал в кармане, рассыпались по полу. Он слез с кровати и принялся собирать их одну за другой.
– Что это? – полюбопытствовала Кармела.
– Ничего.
– Как это ничего? Дай-ка взглянуть. – Она выдернула карточку у него из рук и прочла по слогам: – Анна Аллавена. Почтальон. Теперь она еще и визитки себе заказывает? Все ж и так знают, кто она такая. Боится, забудем?
Кармела пыталась съязвить, но дрогнувший голос выдал ее с головой.
– Отдай, – резко сказал Карло, сунул карточку в карман к остальным и строго добавил: – Это не твоего ума дело.
– Упаси Боже… Каждому свой крест, – отмахнулась она и принялась обуваться.
– Какой еще крест? Обычные визитки. Что в них дурного?
– Ага, конечно. Твоя женушка делает все, что ей вздумается, и ведет себя как мужик…
– Анна не ведет себя как мужик, что ты несешь?
– Ой ли? А по мне, так в вашем доме штаны носит она, а не ты. Все так думают, чтоб ты знал. Синьора, говорят, еще и за воротник заложить любит. Сходи спроси у Нандо, как она каждое утро пропускает стаканчик. Не можешь ты ее в узде держать, вот что люди болтают.
Карло промолчал. Торопливо оделся, нахлобучил шляпу и вышел не прощаясь.
Приоткрыв дверь, он глянул направо, потом налево. Убедившись, что улица пуста, вышел и зашагал к машине. Кипя от гнева, он завел мотор и, вместо того чтобы ехать на виноградник, свернул к маслодельне.
Припарковавшись у входа, рядом с бирюзовой жестяной вывеской, на которой значилось «Маслодельня Греко», он вошел и, галантно сдернув шляпу, поздоровался с секретаршей Аньезе. Та работала с Антонио лет шесть, не меньше, и вечно сидела склонившись над грудой бумаг, с ручкой в руке и очками на кончике носа, удерживаемыми золотой цепочкой.
– Брат занят? Можно? – спросил Карло. Не дожидаясь ответа, распахнул дверь кабинета Антонио и поздоровался, не выпуская сигары изо рта: – Здорово, братец!
Антонио оторвался от бухгалтерской книги, и лицо его расплылось в улыбке. Он поднялся и поманил брата пальцем.
– Входи!
Карло подлетел к нему, сгреб в объятия, потом взял в ладони его лицо и звонко чмокнул в лоб.
– Красавчик ты мой! – рассмеялся он.
Этим утром у брата был на удивление безмятежный вид. То ли из-за свежевыбритого лица, то ли из-за тщательно зачесанных назад волос, блестящих от бриолина.
– Ты к Фернандо заходил?
– Ага, с утра пораньше. Правда, кажется, он малость перестарался с бриолином, – сказал он, коснувшись слегка жестковатых волос.
Карло уселся на стул напротив Антонио. На столе лежала Il Corriere della Sera, открытая на странице с фотографией мемориальной доски. Надпись гласила: «18 ноября 1935 – XIV[16]. В память о блокаде, дабы на века осталась запечатлена чудовищная несправедливость, творимая против Италии, коей столь обязана цивилизация всех континентов»[17]. Карло скривился от отвращения.
– Ну и шут, – прокомментировал он, кивнув на газету.
– Опасный шут, однако, – добавил Антонио. – Попомни мои слова, он пойдет до конца в Эфиопии, тем более после «чудовищной несправедливости» санкций.
– Ладно, – продолжил Антонио, усаживаясь. – С чем пожаловал?
Карло пожал плечами, затянувшись сигарой.
– Слыхал, что в городе болтают? Сплетни до тебя дошли?
Антонио откинулся на спинку кресла и вздохнул.
