На другой день приехал красный бульдозер и сгреб их дом в кучу вместе с двумя другими домами. Бревна, кирпичи, обрывки обоев, трубы, старые стулья и табуретки, керогаз — все, что годами накапливали разные поколения, все это стало общим в одной безобразной куче.
И опять это было в рабочее время. Одна тетя Паня стояла у окна как часовой. Большими, сухими, почти безумными глазами глядела она, как красный бульдозер справляется с домами, и руки ее с опухшими суставами мелко дрожали, опираясь о подоконник.
Вернулись из школы Таня с Генкой. Увидела Таня — нет домов напротив. Стоят деревья сада. Ветер сдувает с кучи клочки обоев. Таня загрустила от этого вида, но ненадолго. Генка не дал:
— Ну вот, Ту́пик, скоро и ваша очередь! — обрадовал он. — Ведь хочется в новый дом?
— Очень хочется! — честно сказала Таня. И все-таки страшно было подумать, что со старым их домом скоро случится то же, что с домами через улицу. Раньше она не знала, что он как живой. С говорящими ступеньками, с теплым дыханием русской печки, с полутемной комнатушкой, молчаливо приютившей их с Генкой, с цепкой твердой памятью о тех, кто в нем жил, кто приложил к нему руки, подновлял и берег, чинил и красил, мыл полы и окна его, белил потолки, клеил пестрые обои. Кто ставил на окна цветы, кто ловко вбивал в стены гвозди, чтобы повесить новую яркую картинку из жизни китайского красавца богатыря, который голыми могучими руками раздирает пасть свирепому и огромному, как бегемот, тигру; или старую фотографию, увеличенную до размера портрета с маленькой, паспортной.
Теперь, глядя на снесенные дома, Таня подумала, как это непросто — взять и уехать в чистую новую квартиру с ванной, с балконом, с горячей водой, с паровым отоплением.
— Ты что, Тань? Да ну что ты? — тормошил ее Генка. — Объясни толком, кто тебя обидел? Опять я, да?
— Не ты, — улыбнулась Таня.
— Но кто-то все-таки обидел? — настаивал Генка.
— Жизнь, — с напускным пафосом ответила Таня, чтобы все свести к шутке, закрыть тему.
Но тут Генка завелся:
— Интересные вы люди, — раздраженно начал он, неизвестно кого во множественном числе приплюсовывая к Тане. — Живете посреди Москвы в старом скрипучем клоповнике…
— У нас нет клопов, — обиделась Таня.
— Прости, в переносном смысле. И вот когда не сегодня завтра государство вам бесплатно дает прекрасную квартиру в новом доме со всеми удобствами, начинаются слезы, сопли, вопли и истерики.
— Ничего подобного, — всхлипнула Таня. Встала и подошла к окну. — Это у тебя отец военный, и вы по всей стране привыкли жить. А наша родина здесь, на этой улице…
— Семинарский ту́пик!
— Да. Здесь бабушка родилась, и мама моя у нее родилась прямо в этом доме, в этой комнате. — Таня взмахнула рукой, будто держала в ней указку. — А папа родился и вырос рядом, на Делегатской. А ты… Не надо смеяться, Генка. Это наша родина. Как мы, так жили и живут коренные москвичи, поколения москвичей. Люди приезжают жить в Москву — и им сразу новый дом, пожалуйста, вы теперь москвичи. А старые москвичи пишут бумаги в исполкомы, просят улучшить условия, получают наконец ордер. И вот тут — хоть назад его неси. Не из дома уезжают — из прежней жизни. Ты знаешь, из какой трудной жизни?
— Знаю. Теперь немного знаю, — согласился Генка.
Таня повернулась к нему. Подошла близко, чтобы увидеть Генкины глаза.
— Я не хочу отсюда уезжать, Генка. — Он ничего еще не сказал, но Таня заметила: глаза его настороженно остановились, весь он подобрался. — Я из-за тебя. — Брови Генки удивленно приподнялись. — Как мне хорошо здесь с тобой. — Таня лбом ткнулась ему в грудь. — Боюсь, боюсь, — горячо зашептала она, — что нигде, никогда больше…
Генка обнял ее крепко.
— В новом доме, — честно пообещал он, — будет новая любовь. Еще лучше прежней!
Вечером мама с работы еле добралась. А когда увидела, что и дома Калиного уже нет, успела только стукнуть раз Тане в окошко и медленно опустилась на скамейку, слабея, чувствуя во рту странный противный вкус железа. Ребята прикрыли ее пледом, Таня села рядом, обняла, Генка помчался к телефону-автомату вызывать «скорую». Тетя Паня встала в своем окне. Открыла форточку. Протянула пузырек с нашатырем и клок ваты. Таня поднесла мокрую вату к лицу мамы. Мама недовольно покачала головой и, не открывая глаз, сказала: «Холодно…»
Маму увезли на «скорой».
Генка поехал с ней. Он нес носилки. Проводил до приемного покоя. Узнал, в какой она будет палате, с помощью рубля получил белый халат и заглянул к ней. Полина Дмитриевна лежала у самой двери. Палата была на шесть коек. Все заняты. Женщины удивленно смотрели на него.
— Вы тут позаботьтесь о Полине Дмитриевне, — попросил Генка. — Ей очень плохо.
— Обязательно, — заулыбались ему женщины. А старушка, соседка Полины Дмитриевны, шамкая беззубым ртом, спросила:
— Шапотливый… Шынок, што ли?
— Почти, — улыбнулся Генка старушке. — Зять.
Попрощался и ушел.
Полина Дмитриевна слышала его ответ. Но даже глаз открыть не могла. Тяжелые веки. Невозможно голову поднять, как будто ее каменной плитой придавило.
Генка вернулся, постучал условным стуком Тане в окошко.
Таня отворила дверь.
