Вошли в комнату.
— Ну как? — спросила тетя Паня. Она сидела у Тани. Пили чай.
— Мы с Татьяной решили пожениться, — объявил Генка.
За что Татьяне Николаевне корить Генку? Есть дом, семья, и в доме все есть — в первую очередь благодаря его трудам, таланту и заботам.
Генка словно прочитал ее мысли. Подошел, положил руку на плечо. Рука горячая, тяжелая.
— Ничего, Ту́пик, вот подведем материальную базу под науку и займемся чистой наукой, верно?
— Верно, — согласилась Татьяна, вздохнула и неожиданно для себя потерлась прохладной щекой о горячие Генкины пальцы.
— Ты чего? — удивился Генка забытой в семье ласке.
— Устал ваш дедушка, — тихо ответила Таня.
— Чего-чего? — переспросил Генка и улыбнулся, заглянул в глаза Тане, а там красный в белый горошек абажур торшера-бара отражался и стоял неподвижно в каждом зрачке. Больше ничего.
— Выпьем? — предложил Генка и сел на арабский пуфик пунцовой кожи с золотым тиснением. Достал из бара недопитую бутылку английского джина «Бифитер», итальянский вермут, два высоких стакана из чешского стекла с разноцветными автомобилями на стенках.
— Садись, дедушка, — уступил Генка Татьяне пунцовый арабский пуфик с золотым тиснением.
Сам взял стаканы, ушел на кухню. Колет лед, хлопает дверцей холодильника. Возвратился — в стаканах лед, по дольке лимона. Сел прямо на палас, рядом с Таней, уверенно налил джин, вермут — в каждый стакан поровну.
(Интересно, что п о т о м пили Зевс с Европой?)
Генка сидит по-турецки, скрестив ноги, чуть покачивает стакан, лед бьется о стенки, позванивая, стенки становятся мутными, матовыми.
— Как говорил мой знакомый таксист-одессит, все будет ол-райт до самого о’кея. Поехали!
Татьяна тоже покачала стакан, позвенела льдинкой о стенки:
— Поехали.
Вкусный коктейль приготовил Генка.
И вдруг — резкий свист, щелчок. И наступила тишина.
Кончилась пленка «Иисус Христос — суперзвезда».
Только когда пленка кончилась, стало заметно, что она все время звучала.
— Отличная запись, — удовлетворенно отметил Генка и нажал на кнопку перемотки.
— Отличная, — как эхо отозвалась Татьяна.
И задумалась о том, что и в ее жизни приходили и заканчивались отличные, просто прекрасные времена, но жила она, не слыша и не замечая их, жила как бы мимо времени. И лишь после, в тишине, обнаруживала, что недавно было нечто особенно звучавшее и лишь потому не резавшее слух, что было это поразительно знакомым, будто часть или продолжение ее самой.
С тех пор в своей гармонично развивающейся, тишайшей жизни Татьяна Николаевна все-таки оставалась настороже — вся в ожидании: вдруг вернется, вдруг зазвучит?
Она думала о возможной встрече с Игорем Петровичем, потому что хотела его видеть. Ну почему бы в одном городе — Москве — им не встретиться? Совершенно случайно, непреднамеренно… Такие странные бывают иногда встречи.
Однажды в троллейбусе к ней стал присматриваться незнакомый человек, напротив которого она села. Он глядел на Татьяну Николаевну и чуть улыбался, как давней знакомой. Потом спросил: «Простите, вас зовут Таня?..» И он назвал ее девичью фамилию. «Я видел вас на фотографии своей сестры — она училась с вами в четвертом классе, помните, Марина Иванова? Я был в вас влюблен», — неожиданно закончил он. Татьяна Николаевна не сразу, с трудом вспомнила Марину Иванову из четвертого класса — худущую, с толстыми косами, ровными и гладкими, длинными — ниже пояса. «Вы совсем не изменились, — улыбнулся человек, вставая. — До свидания, простите», — извинился он и пошел к выходу. «Марине Ивановой передайте привет», — попросила Татьяна Николаевна. Он услышал ее, оглянулся у выхода, задержался на ступеньке и безнадежно махнул рукой. Всего не скажешь. А Татьяна Николаевна ехала дальше, удивленно и растроганно думала об этом человеке, брате Марины Ивановой из четвертого класса, о времени, которое все мимо, мимо, и о том, сколько лет, точнее — сколько своих жизней в них, можно помнить о своей любви.
Вот ведь и Татьяна Николаевна ждала своей встречи, но, как и тогда, около большого камня, не была готова к ней.
Помнится, вышла она как-то из учительской. И — о, господи, — Игорь Петрович стоял в нескольких шагах от нее, разговаривал с завучем. Стоял он боком к Татьяне Николаевне, но она сразу узнала его — высокий, густые волосы цвета соли с перцем, чуть наклонился, внимательно вслушивается в слова завуча и кивает ей, соглашаясь.
Стало холодно. Жарко! Опять холодно… «Ой, что же? Как же? Подойти? А если не вспомнит? Не узнает? Да, я извинюсь. Но ведь должен помнить, узнать!»
Звонок на урок.
Ребята помчались по классам.
Игорь Петрович последний раз согласно кивнул завучу и пошел к выходу, недоуменно вглядываясь в серый крикливый рой ребят.
Татьяна Николаевна поспешила за ним. И не думала, как начнет говорить, что скажет. Только бы взглянуть в его глаза и чтобы его руки взяли и удержали ее руку.
Он уже одевался. На шее шарф, в руках шляпа.
— Игорь Петрович!
Даже не повернул головы.
Не слышит?
Зашла сбоку.
Остановилась. Дальше ноги не идут. Все. Это был не он. Да, не он это был, Татьяна Николаевна!
