Электричка тем временем остановилась. Игорь Петрович вынес сумки из вагона на платформу. Вложил их ручки в руки Тани и почувствовал вместе с ней, как стало ей тяжело.
— Прощайте, — сказал Игорь Петрович, не торопясь в вагон. — И простите, — попросил он ее, хотя еще надеялся на какое-то чудное чудо.
Таня переложила сумки в правую руку, а левую нерешительно протянула Игорю Петровичу. Ладошкой вверх — как будто горстью зачерпнула воды из реки.
— Спасибо вам. Вы добрый, редкий человек. Пусть вам будет в жизни счастье. Я буду вспоминать вас. Я и раньше вспоминала. Помнила. Вы не обижайтесь. Я вам верю. Но ничего уже нельзя. Так поздно.
Тут под самым ухом взвыла электричка. Игорь Петрович, теперь наяву, прижался, спрятал лицо в маленькую сухую ладонь с холодными кончиками пальцев и целовал ее благодарно, со страстью, которой и не подозревал в себе.
— Идите, — попросила Таня. — Ваш поезд уходит.
Игорь Петрович послушался, вскочил в вагон, раздвинув плечами смыкающиеся с пневматическим свистом двери. Электричка уже набирала скорость, и, сколько он ни оглядывался назад, Тани на платформе уже не было видно. Но ему хотелось хотя бы знать, что она не ушла, что она стоит, смотрит, как уменьшается на глазах, как будто растворяется среди неба и деревьев, поезд, и больно и неспокойно ей сейчас, как и ему, Игорю Петровичу.
Он сжал зубами сигарету, но не зажег. Стал ходить по тамбуру — туда, обратно. Руки в карманах. Круглые плечи, круто обтянутые белой рубашкой.
— Какая дикость, — разозлился Игорь Петрович. Взял незажженную сигарету, смял, всю раскрошил на пол.
— Ты чего, сынок? — спросила его пожилая женщина. Открыла дверь в тамбур. Стоит. Приготовилась выходить на следующей остановке.
— Ничего… сестренка, — яростно ответил Игорь Петрович, повернувшись к ней.
— Ты гляди, а я со спины подумала — молодой человек стоит, — разочаровалась пожилая женщина.
И все-таки в препирательстве с ней, в том настроении, с которым Игорь Петрович огрызнулся на нормальные слова пожилой женщины, было для него нечто целительное, успокаивающее. Знакомое.
Он вышел из крутого виража, и теперь осталось приземлиться. Все, как говорится, знакомо до боли.
Теперь — никаких проблем до конца жизни.
«Таня…» — не утихало у него в душе, везде, везде, где оставалась в нем хоть частица живая.
До этих минут часто вспоминал, просто помнил Володину тревогу за него, ногтем резко отчеркнутые в старой записной книжке слова. «…Господи, господи, — без всякой святости в душе, но с надеждой повторял Игорь Петрович поразившие его слова. — Избавь меня от малодушия и окамененного нечувствия». Сбылось. Растревожен. Стало больно.
Но все дальше от Тани — не по расстоянию, по жизни — катит его электричка. На хорошей скорости возвращается он туда, где давно живет в ладу со своей лукавой совестью, которая делает одну работу: оправдывает его скверную жизнь.
Казалось бы, скверную не во всем, а лишь в том, что принадлежит ему самому, лично его, скрытое от чужих глаз, но не от себя же.
И теперь, в какие-то непривычные минуты просветления, он судил себя и все понимал. Был жесток и перед собой, будто перед Володей, не пытался себя оправдать. Только жалел, что раньше даже не замечал, не замечал ведь той ежедневной, ежеминутной работы постоянного самооправдания, самоприкрытия.
Это были страшные, тяжелые и беспощадные для него мысли, потому что они, такие ясные, требовали немедленного действия.
От него-то…
А Таня забылась на платформе, хотя уже не смотрела туда, где серо-зеленый поезд превратился в небо и в деревья по пути к городу Пухову. И празднично и горько было ей.
— Тань, ждешь кого? — окликнула ее старуха с канистрой в руках. Соседка по даче. — Керосин привезли. Неси сумки и возвращайся. Я тебе очередь займу. А то день короткий — через час закроют.
— Займите, пожалуйста, я скоро, — Таня подхватила в обе руки сумки, не разбирая, где от какой ручки, и заторопилась через переезд. Пыльные, с изъянами доски под ногами. Обошла полосатую — черную с белым — планку переезда. И пошла быстрей по знакомой дороге.
Дорога была такая изученная, что и думать не о чем, и смотреть не на что. Пятый год снимают у одних хозяев.
И все-таки изменения произошли. Тане было интересно теперь, как прорвалась сквозь щели серого забора ветка шиповника и цветет не индивидуально для каких-нибудь собственников, а сразу для всех, кто замечает розовые, откровенные, душистые цветы.
Увидела Таня и колокольчик на краю пыльной канавы. Он тоже порадовал. Прочирикал воробей — и Тане показалось, что и она теперь тоже так умеет. Природа вдруг легко и естественно сблизилась с ней, стала в ней хозяйкой и объявила, что Таня — она такая живая — в этом весь ее секрет. И спасибо, спасибо Игорю Петровичу. Пусть и ему будет так же. Значит, не зря ждала встречи с ним. Хорошо, чисто и грустно. Но если бы согласилась с ним уехать… Он бы перепугался, а?
— Мама, ты мне чего привезла? — из кустов на дорогу вылезла Нина и уцепилась за сумки.
