Близился вечер – но никакой еды не было. Когда целая группа самых активных решилась все же подойти к проволоке и спросить про еду – солдат с той стороны злобно выкрикнул:
– Сейчас огнемет принесу – и будет вам «райссе по-де-мойнски». Пошли прочь, черные обезьяны!
Ночью было страшно. И холодно – март, и Де-Мойн далеко не Флорида. Но страшнее были грабежи. Каждая кучковавшаяся компания оказалась бандой – ну а Господь ведь велел делиться, и по справедливости: если я могу что-то у тебя отобрать, а ты не можешь. А у каждого из арестантов, имея желание, можно было найти что-то ценное – например, крепкие ботинки или одежду потеплее – ну а если в карманах завалялось что-то съедобное, хоть печенька… Хуже всего было тем, кто не смог прибиться ни к одной банде – одиночек грабили все подряд. Спать пришлось, сидя на корточках, готовыми тотчас проснуться – и драться с соседями за свое имущество. И еще проблемой было сходить в туалет – Стефани терпела, сколько могла, а затем решилась, чего стесняться! Так делали все – и скоро все поле смердело так, что приходилось зажимать нос.
– А представьте, что мы бы попали в русский гулаг, – сказал Мэтт, – как если бы сейчас еще и мороз в минус пятьдесят градусов. И еще заставляют работать, кайлом и лопатой. И так годы и десятилетия. Если хоть половина того, что пишут в «Кольерс», правда – то у нас, в сравнении с тем, как медовый месяц в лучшем отеле. Мы тут всего сутки – и нас скоро отпустят: ведь не будут же держать тут двадцать пять лет, как Сталин своих «зеков»?
– В гулаге столько и не живут, – ответил Джош, – все умирают через пару лет: кто туда попал, уже никогда на свободу не выйдет. Потому русские и смогли нас обогнать, в космосе и еще в чем-то – в гулаге никому платить не надо, как рабам, это чертовски выгодно. Ну а мы, демократическая страна, так не можем.
Совсем рядом вспыхнула драка – черные парни дрались с черными, за какие-то крохи. А папа говорил, что «черные пантеры» не бандиты. Белые кричат про «белую солидарность», а где же солидарность черная – неужели вы не понимаете, что это выгодно таким, как Райс, чтобы мы оставались отбросами, чтобы белые граждане этой страны – среди которых есть и такие, как Смиты или мистер Сполдинг – смотрели на нас, как на воров и бандитов?
– Солидарность, это по-простому, отнять у чужих и поделить между своими, – ухмыльнулся Сэм, – ну а когда на всех не хватает, а «снежков» тут, я вижу, уже всех раскурочили, то «отнять и делить» выходит уже без разницы у кого, лишь бы получалось. И ты, Стеф, лучше помолчи – чтоб твой голосок рядом не услышали. А то не взглянут, что ты малолетка и кем твой папа был.
Папа не «был», он жив еще! Но и правда лучше помолчать – вон, женский крик совсем недалеко, заглушаемый похабным хохотом. Господи, дай нам перенести эту ночь и еще пару следующих – когда нас выпустят, ведь мы не сделали ничего такого, ну лишь по мелочи, должны же законники разобраться? У нас, конечно, не рай – но все же не коммунистическая диктатура, про которую писали, как в Киеве при подавлении мятежа Сталин приказывал войскам расстреливать людей толпами, тысячи мертвых тел во рвах[58]. Нас обязательно выпустят… как раз и папа выйдет из госпиталя, и мы восстановим «Джунгли», и все будет, как прежде. Только бы эта ночь скорее прошла!
Утром на поле обнаружилось несколько трупов – жертвы ночных разборок. Их оттащили к проволоке и бросили – пусть федералы их и хоронят, коль надо.
– А может, попробовать притвориться жмурами? – произнес Сэм. – Чтоб только вывезли отсюда. А там, при случае сделать ноги – ведь не станут там караулить, как живых?
– Я пас, – ответил Мэтт, – у меня братан во Вьетнаме был, так рассказывал, они дохлых вьетконговцев всегда штыком тыкали для проверки. А эти солдаты тоже из Вьетнама, слышал ведь их разговоры?
– Я с голоду раньше сдохну, – сказал Сэм, – в животе уже бурчит. Вам, парни, голодать привычно – ну а я в закусочной работал, и всегда мог что-то перехватить. А может, нас тут затем и собрали, чтоб все мы сами перемерли, и федералам не мараться?
Время двигалось к полудню. Возле проволоки собралась толпа и стала скандировать, «дайте есть, дайте пить». Солдаты сначала не реагировали, затем стали кидать через проволоку какие-то объедки – ну а после притащили бадью с кухонными помоями и вывалили кучей у ворот.
– Эй, ниггеры, жрите! А кто не будет – тот, значит, не хочет и есть.
– Глянь на вон тех – как свиньи жрут, на четвереньках! И кто будет спорить, что «негр, это животное»?
– О, сцепились, дерутся! Врежь ему сильней! Ставки принимаем – кто победит?
Не только солдаты – и какие-то белые в штатском, тоже смотрят и фотографируют. Хотя Стефани показалось, что некоторые смотрят с сочувствием. Сама же она так и не решилась брать помои с земли – лишь утолила жажду из выставленной рядом бочки с водой.
Ближе к вечеру к проволоке с той стороны подошла группа белых, студентов из кампуса. Когда они стали бросать узникам какие-то свертки, солдаты прежде смотревшие безучастно, бросились разгонять пришедших, сначала окриками, а затем и прикладами.
