Официальный приказ исполнен – грабежи и погромы прекратились, в городе порядок и покой (как на кладбище). Однако неофициально было указано, что «вы должны показать нашему обществу (не помоечным ниггерам, а белому среднему классу), лицо Армии Соединенных Штатов – героя и защитника свободы». А не подонка или неудачника – Уилсон со своими «идиотами» нанес имиджу военной службы больше вреда, чем коммунистический агент! После его эксперимента не только коммуняки и европейцы (на мнение всяких азиатов плевать), но и упомянутые белые избиратели уже смотрят как на лузеров – на парней в мундирах. «Мы на вас надеемся – и ждем успехов». И как теперь доложить?!
На Юге все было бы гораздо проще. Где белый, болеющий за ниггеров, это нонсенс: даже подозрение в этом огромный удар по репутации. И устрой я там кровавую баню, чтоб черные трупы на улицах штабелями – мне бы за это местное общество цветы поднесло, с поздравлением! Ну а тут в Айове – у черномазых полно дружков из приличного общества: моих парней уже называют «эсэсовцами, карателями, палачами НКВД». И что после скажут в Вашингтоне – «полковник, вы справились просто блестяще – о генеральских погонах и пенсии можете забыть»!
Главный виновник, капрал Пирс, в рапорте указывает – он штыком не колол, а размахивал, чтобы отогнать толпу – ну а эта (вычеркнем неприличное слово) сама напоролась, лишь слегка порезавшись. Можно поверить – судя по тому, что мисс Сиберг в тот же вечер в госпитале дала очень злое интервью репортерам (и на фото оттуда же выглядит вполне живой и бодрой) – а проникающая колотая рана в живот, это если не смерть, то минимум несколько суток на ее грани… но попробуй объясни это штатским – студентам и читателям «Регистра»? Так что придется прикрывать свою задницу от последствий. Капрала Пирса показательно наказать… пока дисциплинарно, а дальше посмотрим. В официальном рапорте наверх указать успехи – и дать оценку тому прискорбному эпизоду, как провокации сообщников негрокоммунистов. При которой мои солдаты действовали строго по Уставу… даже более мягко, поскольку никто ведь не был убит? И все же дать некоторые послабления – например, выпустить со стадиона женщин и малолетних, сколько их там найдется? И белых тоже, будем справедливы – но этих не на волю, а передать местной полиции, пусть сами разбираются, кто и в чем виноват – благо записи есть, кого и за что. И потребовать от властей штата, чтоб решили вопрос с кормежкой арестованных – или наша дивизия обязана еще и ставить на довольствие эту ораву?
Армия не должна заменять собой полицию, джентльмены! Иначе – зачем такая полиция вообще нужна?
– Эй, смотри, какая самочка ниггера!
– Джо, ну какая самочка – скорее, детеныш ниггера.
– Ну, я ей все равно хочу вдуть.
– Джо, ты уже с животными готов?
– А чем она хуже той вьетнамочки? Та даже мельче была.
Стефани с ненавистью смотрела на солдат, остановивших ее на углу Тридцать Первой улицы и бульвара Кингман. Неделю назад тут было многолюдно – теперь лишь разбитые витрины, запертые двери, остовы сгоревших автомобилей, на асфальте мусор и грязь. Трупов не видно, а то говорят, что солдаты пойманных «бунтовщиков» нередко расстреливают на месте, чтоб не вести никуда – наверное, убрали уже?
Выпустили ее одну – Джимми, Мэтт и Джош остались там. Грубо велели убираться домой – хорошо еще, что идти не слишком далеко, прямо на юг по Тридцать Первой, до негритянской церкви, транспорта, конечно, никакого нет, да и денег у Стефани в кармане не было ни цента. Голова болела, кружилась, и похоже, был жар – наверное, последствия двух ночевок под открытым небом на голой земле, в марте. Стефани шла по пустой улице, похожей на фильм про войну – прохожих и машин нет, лишь военные патрули ездят, или просто солдаты, по каким-то своим делам. Джип остановился рядом, в нем сидели двое – такие же американские парни, если в штатское их одеть, то ничем не отличаются от посетителей «Джунглей» в прежние счастливые времена.
– Глянь, а как она на нас смотрит! Не иначе коммунистка. Сразу пристрелить или помучить?
– Джо, мы сейчас не во Вьетнаме. Сержант велел – вести себя пристойно.
– Ну так не с ниггерами же? Ладно, детеныш, – живи и радуйся, что мы добрые сегодня!
Газанули, и умчались. Солдаты в мундирах этой страны – для которых она, Стефани Браун, родившаяся тут, в Де-Мойне, штат Айова, была даже не человеком, а «детенышем негра». Так же как для нацистов в ту войну было – «самка еврея», «детеныш славянина». Значит, это солдаты не той армии, в которой служил отец – а армии совсем другой страны. И она, Стефани Браун – может ли хранить верность присяге американского гражданина, если эта страна даже не считает ее человеком? А таким же врагом, как коммунисты.
Тогда, возможно, коммунисты вовсе не «плохие парни»? Что в Писании сказано про «враг моего врага»?
– Я стану коммунисткой, – сказала себе Стефани, – когда и если их найду. Если я останусь жива.
