И было все, как обещано – гости из «Регистра», и из «Трибюн», и с радио, и просто соседи. Даже мистер Кастильо, кто вселился в дом рядом, где прежде жила миссис Мэй, тоже заглянул, якобы одолжить садовый шланг, – а затем произнес, увидев Аманду:
– Что ж, может, когда Сталин будет выбирать цели для своих ракет, то он с чуть большей вероятностью выберет другой город. А может, и наоборот – диктаторы, они ведь как маньяки, никто не знает, что у них в мозгах.
Аманда – по такому случаю наряженная и причесанная – старательно исполняла роль пай-девочки (раз родители о том попросили). К вечеру ей это надоело, и она сбежала к своей компании, к которой присоединился еще один, Майк Брайсон, ровесник Аманды, тоже учившийся в школе Калланан, лишь в одном из параллельных классов. Его приняли, поскольку слыл он парнем не вредным, не то что эта Виктория – зато его отец работал в «Регистре» и Майк знал от него много интересного, и язык у него был подвешен хорошо.
– Вырасту, тоже репортером буду. А затем, может, и писателем, как Хемингуэй. Чтобы разных людей повидать, и разные страны. Аманда, ты скажи, а если бы тебе вот завтра бы вручили билет в Москву и сказали бы, что Сталин тебя ждет – ты бы согласилась?
– И что бы я ему сказала сверх того, что написала уже? – спросила Аманда. – О великий русский вождь, или как там положено к нему обращаться, почему вы хотите завоевать весь мир или хотя бы нашу страну? Ну серьёзно, вы как себе это всё представляете?! Школьница отправляется послом в Россию лично к Сталину, чтобы отстоять перед ним право Америки и всего свободного мира на существование и свой образ жизни… кстати, отличный заголовок для «Регистра»… да я ведь даже их языка не знаю! Ну, ОК, найдётся у мистера Сталина для меня переводчик – а дальше-то что?! Вот наши парни, ну те, которые в Госдепе и Дипкорпусе сидят, и послами в других странах работают – они в своих гарвардах и принстонах учились этому делу сколько лет? А тут я такая… ой, чёрт, только сейчас дошло, – спохватилась Аманда, – они же мне и запретят, даже если сама соглашусь – это ж какое-то позорище выйдет в глазах всего свободного мира: на аудиенцию к Сталину из Италии ездил лично папа, из Англии сама королева, – а в Америке в Госдепартаменте одни трусы и бездари, раз посылают к Сталину школьницу-гёрлскаута – делать за них их же работу!
– Знаешь, один мудрец когда-то сказал, «неправ тот, кто считает мир слишком простым – он еще проще», – усмехнулся Майк, – и если шелуху отбросить, то, как говорит мой отец, в мире правят те же понятия, что на улице. Ну вот представь, что сосед считает, что этот угол вашего двора – его. И за ружье хватается. Ты бы уступила?
– Нет конечно! – возмутилась Аманда. – С чего это, свое отдавать?
– А если, например, между вашими дворами канава, и проходит вот тут, – Майк изобразил носком ботинка линию в пыли, – и твой кусочек как раз за ней, тебе самой неудобно. И сосед клялся бы, что эта канава естественная граница, и дальше он ни шагу? Зато после были бы между вами мир и дружба!
– Ну, если так… – задумалась Аманда, – тогда, может, и согласилась бы! Раз мне тот угол все равно не важен. Зато после, может, и сосед мне поможет в чем-то…
– Вот и делай выводы! – сказал Майк. – А Сталину, выходит, проще угрожать всем атомной войной, чем отдать самый малый кусок территории, причем даже не свой. И это называется тоталитаризм – потому что если вождь покажет слабость, его свои же съедят, «Акела промахнулся». То, что у нас простительно – у русских нет. А нам всем лезть под парты, когда снова завоет!
– Может, и договорятся? – сказала Стефани. – Сколько раз уже так было, и как-то решалось.
– А может, и нет! – резко бросила Кэти. – Знаешь, Спарки, а ведь этот, кто к вам приходил, прав: вот вырежут тебе что-то в головке, и будешь безмерно счастлива, что бы вокруг ни творилось.
– Ты с дуба рухнула, подруга? – возмутилась Аманда. – Тогда идиоты, кто в палате слюни пускают, самые счастливые люди на свете, все им пофиг! Ты им завидуешь, хотела бы поменяться?
– Я просто спросила, – Кэт пожала плечами, – а так, конечно, хочу жить ярко и чтоб удовольствий побольше! Только в момент последний, когда Бомбы упадут, – те идиоты ведь и не поймут и не почувствуют ничего, просто перестанут быть. А мы – гореть будем, все осознавая.
– Я для себя решил: вот школу закончу, и колледж, и уеду куда-нибудь в глушь, – сказал Боб, – например, в Айдахо, где парк Йеллоустоун, отец рассказывал, пришлось ему там работать сразу после войны. Места красивые, природа – все как во времена пионеров. Построю там дом и буду выживать на всем своем, даже если все остальное станет пеплом. Родители нудят – стань адвокатом, поезжай в Чикаго, а самое крутое, в Нью-Йорк – но по мне, лучше уже фермером, но живым. Со мной кто-нибудь хочет?
– Там скучно, – сказала Кэт, доставая сигареты, – я от тоски помру.
Кэти сегодня была одета во все черное – штаны из грубой ткани, черный свитер, черные ботинки, на голове черный платок-бандана. И глаза подкрашены черной тушью.
– Ты что, в трауре по кому-то? – спросила Стефани.
