Позже в тот же день меня втолкнули в комнату отца. В сильно стянутой кушаком тунике он лежал в жару на лошадиной попоне. Меня поразило, что он все еще был жив, но я не считала это чудом, потому что в тот день в чудеса я не верила. Он спал. Я подошла к нему и опустилась на каменный пол. Затем осторожно придвинулась к отцу, пока наши тела не соприкоснулись. Он что-то невнятно пробормотал. Лицо у него было очень старое.
Смахнув слезы с ресниц, я окинула взглядом восьмиугольную комнату. В длину и ширину это помещение, пожалуй, было не больше двенадцати шагов. Убранства никакого – только попона, на которой лежал отец, и ночной горшок. Семь из восьми окон были забиты деревянными планками. Через недавно установленную решетку восьмого окна был виден Тадж-Махал – невозмутимый и искрящийся в лучах солнца.
При виде мавзолея я вспомнила Ису. Что он и Арджуманд сейчас делают? Без них я чувствовала себя неполноценным человеком, словно из меня вынули лучшие части моего существа и похоронили их глубоко в земле. Мне даже не нужно было разговаривать с Исой и дочкой – достаточно было бы просто слышать ее смех и держать его за руку. За мгновение этого счастья я с радостью позволила бы избить себя до полусмерти, хотя у меня до сих пор дергалась губа, а нога нещадно болела. Когда я увижу их? – спрашивала я Аллаха. Через неделю? Через год? Вообще никогда не увижу?
Слезы ручьем текли из моих глаз. Я шмыгала носом, обнимая отца. Льнула к нему, согревая его, а он придавал мне силы. Наконец отец открыл глаза. Ужас сковал его черты, когда он увидел мое скорбное лицо.
– Что случилось, дитя мое? – едва слышно проговорил он. Срывающимся голосом я поведала ему обо всем, что случилось, начиная со сражения и кончая казнью. Думаю, отец был настолько ошеломлен, что даже не мог плакать. Он просто сомкнул глаза и прижал меня к себе. – Как же я просчитался, – произнес он. – Хотел, чтоб мы жили в мире, а вышло... теперь мой сын убил своего брата.
– Он не почувствовал боли, – тихо сказала я.
Отец кивнул. Морщины на его лице обозначились резче.
– Какая ужасная потеря. Для нас. Для Хиндустана. Только Дара смог бы по-настоящему сплотить наш народ.
– Это была его заветная мечта.
Отец поморщился, кашлянул, затем спросил шепотом:
– Что с Исой и Арджуманд?
– Они бежали на юг, в Аллахабад.
Мы оба надолго замолчали.
– Я хотел бы... – сокрушенно произнес отец после паузы, – встретиться в раю с твоей матерью.
– Она ждет тебя. С Дарой.
– Мне следует отправиться к ним сейчас?
Я знала, что отец хочет умереть, но покачала головой:
– Мама бы этого не одобрила. Сказала бы, что империя нуждается в тебе больше, чем ты – в ней.
– Но что, дитя мое, может сделать обезьяна, находясь в клетке?
Я смахнула муху с его непокрытой головы. Мне было непривычно видеть отца без тюрбана. Те редкие волосы, что еще оставались у него на голове, имели такой же серо-стальной оттенок, что и его борода. Я разглядывала приметы старости на его лице, но мысли мои были далеко, блуждали где-то, будто странники в толпе.
– Ты можешь помочь своей дочери, – наконец ответила я, – стать более достойной женщиной.
– В этом ей помощь не нужна.
Я обняла его. Мы лежали, отдыхая. Должно быть, я задремала, потому что, открыв глаза, я увидела в нашей тюремной камере Аурангзеба, Ладли, Кхондамира и незнакомую молодую женщину. На Аурангзебе было оранжевое одеяние, на Ладли, как ни странно, желтый халат, а не сари. Наряд Кхондамира состоял из обтягивающих штанов и рубашки, а также кожаного жилета, трещавшего у него на брюхе. Он грыз жирную куриную ножку. Его спутница, девушка лет четырнадцати, красивая как бабочка, была одета в прозрачный халат и сорочку.
– Подарок, – сказал Аурангзеб, кладя на пол голову Дары. Глаза моего старшего брата были открыты, на его лице застыла гримаса ужаса. Меня затошнило, и, если бы не боль в теле, я, возможно, лишилась чувств.
Отец попытался подняться, но с трудом сумел пошевелиться.
– Почему? Почему, Аурангзеб? – застонал он. – Ты мог бы изгнать его, заключить в тюрьму, позволить ему бежать в Персию!
– Только такой глупец, как ты, позволяет врагам бежать. А я не глупец.
– Ты... ты не мой сын. Ибо ты трус и негодяй... в тебе нет ни капли крови твоей матери.
Аурангзеб вздрогнул.
– Запомни, глупец, – сказал он, избегая встречаться взглядом с отцом. – Ты никогда не покинешь эту камеру. Я не убью тебя, потому что ислам запрещает сыну убивать отца. Но ты умрешь здесь. Умрешь, глядя на ее могилу, жалея, что ты не с ней.
Услышав эти слова, отец задрожал всем телом, но заставил себя сесть прямо.
– Лучше умереть здесь, – сказал он, – чем смотреть, как ты губишь империю.
Мой брат пожал плечами, словно теперь мнение отца для него ничего не значило, и перевел взгляд на меня:
– Тебе известно, грешница, что твоя давняя подруга приняла истинную веру?
Я с изумлением посмотрела на Ладли, хотя понимала, что она решилась на такой поступок только для того, чтобы окончательно заслужить благосклонность Аурангзеба. И все же это было немыслимо. Ведь она всегда так сильно любила своих богов.
