У него был великолепный голос, то наливавшийся силой, то постепенно затихавший. Слова его песни успокаивали меня, и, говоря по правде, я нуждалась в утешении. Я боялась этой ночи, боялась того, куда занесет меня ветер. Я не могла жить без Исы и Арджуманд. Я уже потеряла братьев и маму, скоро потеряю отца. Я знала, что с годами становлюсь сильнее, но, если мир утратит краски, сумею ли я это пережить?
Я тихо подпевала Низаму. Наши голоса сливались, и я чувствовала облегчение, следуя мелодии. На некоторое время я забыла об одиночестве, но потом наступила тишина, хотя это было не полное безмолвие, так как я слышала стоны собственных мучительных мыслей.
– Прошу тебя, Аллах, – прошептала я. – Пожалуйста, сделай так, чтобы они были живы.
Я вслушивалась, всматривалась в темноту, надеясь увидеть падающую звезду или услышать рычание леопарда – знак того, что Господь меня услышал. Но он не подавал никаких знаков. А я все ждала, до крови кусая ногти.
Спустя два дня мы прибыли в Аллахабад, где на золото отца купили четырех жеребцов. Это были хорошие персидские лошади, некрупные, но быстрые. Нехитрые пожитки, что у нас были с собой, мы сложили во вьюки, которые поместили за седлами. Я думала только об Исе и Арджуманд, и потому особо не рассматривала город. Мне он показался унылым. Дворцов и мечетей здесь было гораздо меньше, чем в Агре.
На рассвете мы покинули Аллахабад и по разбитой дороге направились на юго-запад. Низам вновь оделся как воин, да и выглядел он как воин. К седлу его были прикреплены ремнями мушкет, лук, колчан, щит, ятаган и два копья. Его туника и тюрбан были светло-коричневого цвета, что позволяло ему сливаться с окружающим пейзажем. Я была одета так же, хотя из оружия у меня был только кинжал. К жеребцам, на которых мы ехали, были привязаны запасные кони, тоже песочной масти. Низам сказал, что в таком путешествии без запасных коней не обойтись. Вряд ли нам удастся одолеть бандитов, если мы вдруг подвергнемся нападению, но оторваться от них мы, возможно, сумеем.
Аллахабад исчез позади нас. За городом простирались огромные рисовые поля. Сотни, если не тысячи лягушек жили на этих полях, и их кваканье заглушало все другие звуки, пока мы двигались на запад на конях, которые шли рысью. Над зелеными рисовыми стеблями высотой по щиколотку порхали бабочки, прыгали кузнечики и кружились комары. Среди аккуратных зеленых рядов крестьяне устанавливали бамбуковые шесты с чучелами соколов, которые, как я слышала, отпугивали ворон и крыс. Я также знала несколько фермеров, которые в этих целях использовали рогатки. Поля зорко охраняли обнаженные по пояс мужчины.
Едва мы отдалились от рисовых полей и Ямуны, что их питала, пейзаж резко изменился. Мы поехали по равнине, где не было ни высоких деревьев, ни журчащих ручьев. До самого горизонта виднелись одни лишь пучки жесткой травы и хилые кустарники. Тропа, довольно широкая, – мы вполне могли ехать по ней рядом, а не друг за другом, – прорезала бесплодную землю словно шрам. Пыль, вылетавшая из-под копыт наших коней, окрашивала нас в коричневый цвет.
Мы ехали быстро, не останавливаясь. Взошло солнце. Было безветренно, только воздух колыхался вокруг нас. В Агре, благодаря близости реки и густым садам, жара в сезон засухи чувствовалась не так остро. Здесь же я изнывала от зноя. Даже в своей легкой тунике, которая отяжелела от пота, беспрерывно струящегося по моему телу. Ощущение было незнакомое, утомляющее. С головы до ног липкая, я самой себе была противна.
От жгучего солнца мое лицо защищал тюрбан, но мне в нем было неудобно: казалось, он очень громоздкий. Я спросила у Низама, можно ли мне снять свой головной убор, но мой друг взял с меня слово, что я не стану обнажать голову. И подобных обещаний я уже дала немало. Например, мне хотелось умыться, но я отказалась от этого, так как воды с собой у нас было столько, чтобы только напоить лошадей и самим напиться.
Значит, вот она какая, солдатская жизнь, думала я. Переходы через пустыни, смерть на чужбине.
В то утро мы встретили мало путников. Миновали торговый караван, а также группу паломников, направлявшихся в Мекку, которым мы пожелали доброго пути, ведь долг каждого мусульманина хотя бы раз в жизни посетить святыню. Паломничество представляет религию как путешествие и объединяет путников, делящих вместе тяготы пути. Многие мусульмане совершают хадж в Мекку, однако люди, стоящие у кормила власти – в том числе, увы, и мой отец, – зачастую не находят времени на столь долгое путешествие.
Когда жара стала невыносимой, мы свернули с дороги, проехали немного на юг и остановились у валунов. Тени здесь не было, но Низам воткнул в землю два своих копья, привязал к ним кусок шелка за два конца и растянул его, придавив другие концы мелкими камнями к валунам. Мы разделись, насколько это позволяли приличия, и расположились на отдых на тонком коврике под шелковым навесом. Правда, Низам по-настоящему не отдыхал. Свой длинный мушкет он держал под рукой и постоянно всматривался в горизонт.
