Мы столько всего нового открыли для себя, собирая витые ракушки, охотясь на крабов и строя города на песке. В какой-то момент Низам – а мы-то думали, что он спит, – показал нам миниатюрный Тадж-Махал, который он сам создал. И пусть его башни падали, сам мавзолей имел совершенные пропорции и нам очень понравился. Низам был открытый человек, я легко читала его мысли и видела, что он гордится собой. Мне это было приятно. Я знала, что участие в строительстве Тадж-Махала – важнейший период его жизни. Любой может воевать или прислуживать, а вот творить красоту из камня – это достижение, которое стоит помнить.
Каждый день после обеда наш хозяин вывозил нас в море на рыбацкой лодке, и мы учились ставить ловушки и забрасывать сети. Как ни странно, Исе это занятие пришлось по душе. Он не мог бросать сети так далеко, как Низам, но броски его были более точными: сети всегда падали на стаи рыб, поедавших хлеб, который мы специально крошили в качестве приманки. В его сети попадала самые разные рыбы – длинные, толстые, коричневые или пятнистые. Некоторых мы готовили на ужин, других отпускали в море.
Вернувшись с рыбалки, мы купались, когда смеркалось, так как именно в сумерках начинался отлив и море успокаивалось. Я и Арджуманд снимали халаты и, оставаясь в сорочках и штанах, одежде мальчиков, резвились как сестры. Мы плавали. Дочь рассказывала мне о своей работе на стройке, доставлявшей ей огромное удовольствие, я рассказывала ей об Агре и ее дедушке.
Меня поражало, сколь много в ней общего со мной и Исой. Она была похожа на нас обоих не только внешне, но и по характеру. Арджуманд была умна, и я считала, что это качество она унаследовала от нас обоих. Более того, она была неугомонна, как и я, и обладала таким же юношеским энтузиазмом, как у Исы. Этот несгибаемый оптимизм крепко их связывал. Я знала, что со своим отцом моя дочь всегда будет более близка, чем со мной, и ничуть не сожалела об этом.
Никто из нас не заговаривал о скором расставании. Только настоящее имело значение, и мы стремились сполна насладиться каждым его мгновением. И наслаждались – смеялись до рези в животе, плавали, пока руки не наливались свинцом.
Конечно, последний вечер был другим. Допив вино, все вчетвером мы развели костер на берегу. Говорили мы мало – просто смотрели на огонь. Волн мы не видели, но рокотали они громче, чем обычно, и я вдруг осознала, что мне очень будет не хватать шума моря.
– Мы обязательно вернемся к морю, – сказала я. Мужчины и Арджуманд молчали, и я добавила: – Два года – не такой уж долгий срок. Вы, главное, стройте быстрее и берегите себя. Когда мой брат умрет, мы встретимся в Дели.
Арджуманд бросила в костер ветку.
– Послушать тебя, все так просто, – сердито произнесла она. – А что, если твой совершенный план провалится? Вдруг султан не сдержит своего слова?
– Сдержит, дитя мое.
– А если нет? Ты опять оставишь нас ради дедушки?
Я молчала. Мне не приходило в голову, что Арджуманд так глубоко обижена, хотя вряд ли ее можно было в этом винить. Я испытала боль, увидев, насколько расстроена дочь, поэтому попросила ее поставить себя на мое место:
– Как бы ты сама поступила, Арджуманд, если бы твой отец умирал? Ты бы бросила его и бежала или осталась и ухаживала за ним, пока он не поправился бы? – Я смотрела на дочь, но она избегала моего взгляда. – Ведь дня не проходило, чтоб я не думала о вас, находясь взаперти.
Иса кашлянул:
– Нам всем было тяжело, Арджуманд. Но твоя мама поступила правильно. Когда-нибудь ты это поймешь.
– А сейчас это выше моего понимания, потому что я ребенок, да?
– Ты не ребенок.
– Но вы обращаетесь со мной как с ребенком!
– Напротив, – возразила я. – Я смогла остаться в Агре только потому, что ты сильная девочка. Если бы ты была слабой, мне пришлось бы бросить отца и брата. Да, со мной, наверно, тебе легче было бы переносить тяготы, но в это время без поддержки оставались бы мой отец и мой брат. Смерть Дары была не столь мучительной, потому что я была рядом с ним. И отец поправился, потому что я не бежала на юг. Так что твоя сила, Арджуманд, это твой дар мне. И им.
– Разве сильные... плачут по ночам целый месяц кряду? – тихо проговорила она.
– Если им это нужно. – Я стиснула ее руку. – Женщин, Арджуманд, женщин убеждают, что в наших слезах нет силы. Но почему же слезы бессильны, если они ведут к прозрению или даруют ощущение покоя?
– Но я не хочу, чтобы ты уезжала, мама. Что, если...
– Твой отец не обманул тебя, верно? Он поклялся тебе, что я жива, – и я действительно жива. И я тоже сдержу свое обещание. Через два года мы вновь будем вместе.
– Мы должны быть вместе.
– Знаю, дитя, – сказала я, поглаживая ее руку. Низам осторожно положил в костер еще одну ветку. Интересно, о чем он думает? – Я горжусь тобой, Арджуманд, – добавила я, – потому что ты сильная девочка. И свободная. – Она отвела глаза, я сжала ее локоть. – Люди – и враги, и друзья – попытаются отнять эту свободу. Но ты никогда, никогда им не поддавайся.
