Под мраморным небом полностью

– Ты нарисуешь свое лицо? Я хочу увезти его с собой в Агру. – Не дожидаясь ответа, я добавила: – Только оно должно быть счастливым, ибо твоя жизнерадостность вдохновляет меня.

– Даже не знаю...

– Нарисуй себя вместе с Арджуманд. Всего один набросок. Это все, что я прошу.

Он провел ладонью по моим волосам, которые в этот вечер не были прикрыты покрывалом.

– За это я попрошу кое-что.

– Что?

– Выполни обещание, что ты ей дала. – Я поклялась, что сдержу свое слово. Иса кивнул: – Что ж, тогда наши лица поедут с тобой в Агру.

Костер угасал. Под рукой у нас больше не было хвороста, и мы сидели, наблюдая, как слабеет пламя. И хоть выбора у меня не было, мысль о разлуке с любимым мужчиной и дочерью причиняла мне нестерпимую боль, более острую, чем всякая телесная боль, которую когда-либо мне пришлось испытать. Я старалась скрывать эту боль ото всех, в том числе от самой себя. Но не от Исы. Сейчас, когда он обнимал меня, я плакала.

– Строй скорее, – произнесла я сквозь слезы. – Нам столько всего еще вместе нужно увидеть. Я устала терять годы.

– Я тоже, – прошептал Иса и добавил: – В полнолуние, Джаханара, сядь напротив Тадж-Махала и смотри на небо. И знай, что я тоже смотрю на это же самое небо. – Он нежно поцеловал меня. – И когда Аллах стряхнет один из своих алмазов в море, каждый из нас увидит его падение, и наши мысли соединятся.

Близится вечер, в лодках вокруг нас бьет хвостом рыба. Глаза у меня уже не те, что прежде, и мне трудно определить, что это за рыбы. Я вижу только, что они все бурые и умирают от удушья – пренеприятное зрелище. Я вспомнила те восхитительные существа, что мы вытаскивали из моря, и пришла к выводу, что, наполняя морские глубины, Аллах, наверно, был более вдохновленным, чем тогда, когда создавал реку Ямуну.

– И ты вот так просто взяла и уехала? – с изумлением сказала Рурайя.

– Ей пришлось уехать, Рурайя, – ответила за меня Гульбадан. – Ты же слышала.

Я очень сильно люблю своих внучек, потому что в их лицах я вижу Арджуманд, а также немного себя и Ису, от которого они унаследовали форму скул и подбородка.

– Нет, Рурайя права. Мне не следовала уезжать. С моей стороны это было глупо.

Гульбадан теребит свое покрывало.

– Тогда почему ты все-таки уехала? – осведомляется она.

Я склоняюсь к ней, поправляю покрывало на ее голове, так же, как когда-то давно поправляла на моей голове покрывало моя мама.

– Иса понимал, что я стараюсь заслужить одобрение отца. Но он не знал, чем было вызвано это стремление. Да и сама я до недавнего времени точно не понимала.

– И чем же? – снова спрашивает Гульбадан.

– В юности я была убеждена, что я не... что мне никогда не сравниться с моими братьями. Что в глазах знати, воинов и художников я всегда буду слабой женщиной. Что ко мне никогда не будут относиться так, как к ним, никогда меня не будут ценить и поощрять так, как мальчиков. И поэтому я пыталась, всю жизнь пыталась доказать отцу, что я воистину достойна его любви. И он очень любил меня и уважал мое мнение. Он постоянно меня хвалил. Но порой я сомневалась, что заслуживаю его похвалы. Вот почему я вернулась к нему – чтобы доказать себе, что я достойна его любви и уважения, что в отношении меня прав он, а не мой брат, не мой муж и многие другие.

Мои внучки молчат. Их глаза вдруг наполняются мукой, и я беру их за руки.

– Вы никому, в том числе самим себе, ничего не должны доказывать. Это главное, что вам следует усвоить из моего рассказа.

Гульбадан медленно кивает. Рурайя переплетает свои пальцы с моими.

– А что было потом, Джаха? – спрашивает она.

– Мы все вернулись в Биджапур. Оттуда я и Низам отправились в Агру.

– Тебе довелось еще раз встретиться с Аурангзебом? – спрашивает в свою очередь Гульбадан.

– Разве кошка в итоге не находит своих блох? – отвечаю я, думая о Ладли. – Много ужасного произошло после того, как я вернулась в Агру. – Я гоню от себя тяжелые воспоминания. Лучше б их вовсе не было. – Я, дети мои, заточила себя в тюрьму и освободила Низама.