Гаги сначала попрошайничал у дверей величественных соборов. Потом нанялся на самую тяжелую, опасную работу на стройках, без договора, без страховки. Разносил ведра шпаклевки для затирки трещин на стенах тех же самых соборов. Несколько раз едва не пострадал, чудом не свалился с лесов. И тем не менее сверху ему было видно, как прекрасна Италия. Гаги размышлял, считал, прикидывал, сколько будет у него времени, пока долетит до земли, если сорвется… Десять секунд… Двадцать… Не больше… И поклялся самому себе, что если все-таки упадет, то в воздухе не станет кричать и молотить руками, а будет только смеяться и смеяться, сколько бы ему ни осталось до конца. Жизнь в Италии прекрасна, и нужно пользоваться каждым ее мгновением.
А у Драгана дела шли, как всегда. Он читал Гаги, какие компоненты входят в состав той или иной пиццы, и во время походов в кино переводил, что говорили герои. В Италии, в отличие от Сербии, иностранные фильмы показывают не с титрами, а с дубляжом. Драган жил за счет Гаги, в соответствии со своими привычными потребностями, то есть роскошно. Тратился на женщин, азартные игры и вино. Но к этой тройке сколько нулей ни пришей, все будет мало. Поэтому Драган объяснял свои постоянные расходы оплатой частных уроков итальянского. Он утверждал, что более точный перевод требует досконального изучения всех тонкостей языка, и что ему не хотелось бы, главным образом из-за Гаги, чтобы возникали какие-то недоразумения.
– Да-а, иностранные языки куда труднее наших, – говорил он, когда его уставший товарищ приходил с работы и заставал его всегда в положении лежа за книгами «Grammatica italiana» или «Lo Zingarelli – Vocabolario della lingua italiana», хотя и в той и в другой были спрятаны комиксы, «Il gatto Garfield» или какой-нибудь другой, желательно с минимумом текста.
– Нелегко тебе… Но не стоит так мучиться ради меня… Ты что-нибудь ел, хочешь, пойдем куда-нибудь поесть мороженого? – Гаги всегда был готов облегчить тяжелую жизнь Драгана.
Тем не менее Драган так и не выучил больше сотни слов, так и не продвинулся дальше настоящего времени, первой десятки цифр и личного местоимения «io». Что совершенно не мешало ему «синхронно» и уверенно переводить, кто, что и кому сказал. А Гаги был благодарен. И доволен. Даже очень доволен. И кто бы что ни говорил о его малограмотном товарище, он считал, что Драган итальянский знает как римский папа и даже лучше, «как сам эфиопский император Хайле Селассие».
Италия для них была землей обетованной. Италия для них была страной грез. В Италии жизнь прекрасна, и грех не использовать здесь каждое мгновение. Кроме того, в Италии не было занудного господина Джорджевича, и никто не мешал им из пятого ряда, не совал свой нос и не вмешивался в действие фильма.
А вышеупомянутый господин Джорджевич под конец жизни слегка тронулся. Все эти бесчисленные книги, о которых он всю жизнь рассказывал многим поколениям учеников, все эти тома, от первого и до последнего слова, он прочитал снова. Точнее, начал он с самого начала, решив заново изучить азбуку, заново выучить язык по букварю… по грамматике, по орфографическому словарю… по детской литературе… потом заново внимательно перечитал отечественных и иностранных авторов, от корки до корки, и Гомера, и Данте, и Сервантеса, и Шекспира, и Достоевского, и Манна… Обратив особое внимание на Рабле и Гоголя. Аккуратно подчеркивая в каждой книге самые важные строчки, оставляя на полях свои замечания и отдельно, на тысячах листах бумаги, записывая выводы.
Закончив обучение и имея все основания сказать самому себе, что освежил в голове весь материал, он начал захаживать в школу, где когда-то работал. Там он вытащил из архива, точнее, из подвала гимназии, все письменные работы всех поколений учащихся, которым он десятилетиями преподавал литературу и язык, сотни и сотни тетрадей, и снова просмотрел их. Ему разрешили это из жалости. Даже предложили воспользоваться комнатенкой, которая получилась после того, как был отгорожен эркер, и в которой стояла старая парта, стул, да еще оставалось свободное место. Пусть делает что угодно, только бы не вмешивался в учебный процесс, кого могут теперь интересовать старые темы и заплесневелые тетради! Пусть занимается чем хочет, если ему не лень, пусть проверяет все заново, от первого и до последнего слова. В результате, несмотря на все усердие, досрочно отправленный на пенсию преподаватель югославской литературы и сербохорватского языка так и не понял, в чем заключалась его ошибка.
С тем господин Джурдже Джорджевич и упокоился. Уверенный, что что-то он просмотрел, что-то упустил. То есть кому-то позволил проскочить «просто так». До последнего момента он оставался чрезвычайно строгим, таким, каким его все и считали. И прежде всего по отношению к самому себе. Перед смертью, оценивая собственную жизнь, он спросил себя: «Жил?» – ненадолго задумался и добавил: «Очень плохо (1)!»
