Врежинац занимался посредническим бизнесом и, как каждый мудрый деловой человек, всегда старался помалкивать. Бизнес во время войны процветал: бензин, сигареты, детское питание, лекарства, а, кроме этого, Врежинац и оружием не гнушался. Когда все кончилось, в новом тысячелетии и в новом веке он решил вернуться к своей первой любви – туризму. Ясно, что теперь привозить русских, чтобы они, краснея, смотрели наивные порнографические фильмы, он больше не мог. Поэтому обратился к низам среднего класса с Запада. В значительной степени разрушенная и обедневшая Сербия, разумеется, не могла быть столь же интересной, как другие места в Европе, но именно в этом Врежинац нашел шанс заработать.
Сначала это был классический тур под названием «День в Белграде». В него входила возможность бросить взгляд из крепости Калемегдан на устье Савы, впадающей у его подножия в Дунай, посетить «Дом цветов», то есть могилу Тито, осмотреть руины, оставшиеся там, где упали бомбы НАТО, а также покутить до потери пульса в каком-нибудь ресторане.
С этого все началось, а через некоторое время Чичиков наших дней предложил более богатую программу – тур под названием «Экстремальный туризм – прогулки по задворкам». Суть его состояла в том, чтобы небольшие группы туристов проводили в Белграде так называемый «длинный уик-энд», передвигаясь исключительно дворами, переходя улицы, только чтобы пробраться из одного квартала в другой, ночуя в давно заброшенных атомных бомбоубежищах.
Иностранцам казались невероятно интересными все эти лабиринты, подъезды, дворы, проходы между двумя заборами, тропинки среди самодельных гаражей, то есть все то, что прячется на задах импозантных зданий. Кроме того, такие маршруты оказались довольно волнующими. Встречи нос к носу с бродягами, с людьми, добывающими себе пропитание якобы ремонтом зонтов или точкой ножей и ножниц, с попрошайками, чьих лиц не видно, потому что их головы всегда опущены в мусорные контейнеры… Иногда попадались воры, шныряющие рядом с автомобилями, иногда на горизонте маячил призрак насильника… Мальчик, на голову которого надет полиэтиленовый пакет с клеем… Домашняя рухлядь, вынесенная на автомобильную стоянку… Подвалы домов, напоминающие музеи доисторических приспособлений для обогрева: тут и железные дровяные печки, и печки, работающие на мазуте, и обычные кирпичные печи для топки углем или дровами… Женщины, проводящие целые дни с папильотками на головах, но всегда готовые быстро собраться и куда-нибудь отправиться с мужем при условии, что он протрезвеет… Мужчины в возрасте, пузатые от неумеренного потребления пива, и мужчины помоложе, заботящиеся о каждом мускуле своего тела и бесконечно поднимающие спортивные тяжести на террасах и балконах… Нищенское белье, которое всегда остается нищенским, независимо от того, как оно развешано на веревке для сушки… Отцветшие дамы, облокотившиеся на разложенные по подоконнику подушечки, делающие вид, что через театральные бинокли смотрят вовсе не на тех самых мужчин помоложе…
Иностранцам все это очень нравилось, ведь они могли на несколько дней забыть о том, что и у них дома есть все то же самое. Кроме того, теперь, после того, как оказалось, что здесь еще хуже, то, что «там», не казалось уже настолько невыносимым.
Чичиков наших дней потирал руки. И, как любой мудрый деловой человек, – помалкивал.
Ибрахим, его жена и Ясмина покинули город во время войны. Самые большие и самые вкусные в городе шампиты с кремом, диплом донора-добровольца в рамке на стене, одна-единственная на всей улице вывеска на кириллице – всего этого оказалось недостаточно для доказательства лояльности новой власти. Последнее, кстати, даже стало поводом для постоянных подозрений: «А может, он перед нами заискивает? Или хочет показать, что он лучше всех?».
Никто не хотел понять, что Ибрахим не сменил вывеску на кондитерской «Тысяча и одно пирожное» просто потому, что уважал нас. Хотя, видя вокруг столько латиницы, в жонглировании которой мы, казалось, соревнуемся друг с другом, он и сам был смущен: да есть ли вообще способ нам угодить?
Крле Рубанок ежевечерне угрожал отрезать всем руки. Однажды он зашел в кондитерскую Ибрахима, заказал и съел три пирожных, выпил большую кружку бозы и, отказавшись платить, сообщил Ибрахиму:
– Если твоя жена не покажет мне сегодня вечером свою татуировку, завтра я ее сам посмотрю. Всю. И буду смотреть, сколько мне вздумается!
Ибрахим ничего не ответил. Сдержался. А на следующее утро уехал, с Ясминой. И с женой. В витрине кондитерской оставил записку с исчерпывающей инструкцией: «Шампиты свежие. Сначала лучше съесть ишлеры…»
