Позже, когда война завершилась, точнее, была введена в границы мира, то есть когда все кончилось, Крле Рубанок клялся, что Ибрахим уехал из города по собственному желанию. Что он наконец-то накопил денег на поездку в Америку, чтобы найти там того единственного, кроме самого Ибрахима, мужчину, который знал, где начинается узор на руке его жены. «Я их отсюда не гнал! И вообще, зачем она скрывала! Я же свои картинки готов показать каждому!» – Крле расстегивал рубаху, давая всем желающим возможность увидеть наколки на его теле.
Но расстегивание рубашки и демонстрация татуировок происходили после. Не только по времени. Стоит пояснить, что это случилось после еще и потому, что в кинотеатре «Сутьеска» между девятым и десятым рядом была пустота. Так что правильно, чтобы так же было и в этом повествовании. Про которое я теперь не знаю, насколько это рассказ, насколько история, а насколько фильм, смонтированный с легкой душой из отвергнутых кадров.
Знаю, что старый Симонович был уволен в конце июня, за два месяца до ухода на пенсию. И он не просто остался без работы, от него потребовали освободить квартиру-кладовку. Он отказался от предложения адвоката Лазара Л. Момировца опротестовать это требование. Начал упаковывать вещи в тот же день, когда ему вручили решение о прекращении трудовых отношений. Вещей у него было не так уж много. Самая необходимая одежда, довоенная форма билетера и фуражка, минимум посуды и гигиенических принадлежностей, несколько фотографий и папка с объемистым «Заявлением», какие-то самые обычные предметы… Кроме того, лестница и попугай. Лестницу он оставлять не собирался. В любом доме теперь был телевизор. Для тех, у кого не было цветного, ведущий программы подробно описывал, что какого цвета. Вокруг земли кружили искусственные спутники. Люди уже побывали на Луне и запустили в космос множество зондов, а подвиг трубочиста Мушмулы, отреставрировавшего потолок, давно поглотило забвение… Но старый билетер Симонович не собирался расставаться с обычной лестницей. Его по-прежнему зачаровывало то, что горизонт расширяется, стоит только подняться на первую поперечину, не говоря уж о том, что становится доступно взгляду, если встать на вторую или на третью. Нет, оставлять лестницу он не намеревался. И птичку тоже. Хотя попугай ничего не сказал, когда Симоновича уволили. Просто сел ему на плечо, как ни в чем не бывало жмуря глазки, но ничего не сказал.
Как ничего не сказал и тогда, когда Руди Прохаска с трудом выжил после встречи с безжалостно расправившимся с ним Очкариком, присланным из столицы после доноса Невидимки.
Как ничего не сказал и тогда, когда в апреле 1941 года первые немецкие части после непродолжительного артобстрела заняли Кралево.
Как ничего не сказал и тогда, когда совладельца «Урании» Руди Прохаску одним из первых жителей города вызвали в местное отделение гестапо.
– Ох, горе мне, горе… Горе мне горькое… – причитала госпожа Мара, собирая своего супруга на эту встречу, подавая ему пиджак, поправляя галстук, вправляя в верхний кармашек то один, то другой платок. – Горе мне… Руди, следи за тем, что говоришь. Прошу тебя, говори только по-немецки. Прошу тебя, обещай мне, на сербском – ни слова… По-сербски ты вечно скажешь что-нибудь, что не следовало бы…
Однако никакой беседы в гестапо не было. Руди просто вручили список фильмов, которые запрещено демонстрировать. Третий рейх не считал, что ему есть о чем беседовать с киномехаником Прохаской. Его и принимал-то вовсе не офицер, а человек в гражданском с водянистыми глазами и маленьким значком со свастикой на лацкане пиджака. Когда он смотрел на Прохаску, казалось, что он смотрит сквозь него:
– Подпишитесь, что вы поняли.
Сказал он это вовсе не по-немецки, а по-сербски. Этот человек, который передал ему в руки распоряжение, был фольксдойче, местный немец из Баната. То есть из тех, кто привык жить на необъятной равнине и, попав сюда, вечно ходил, втянув голову в плечи, ему казалось, что слишком близкие окрестные горы могут рухнуть и засыпать его камнями. Господин Прохаска с трудом удержался от резкого ответа. Он был зол, потому что шел сюда со смешанными чувствами тревоги и гордости, опасаясь, что его могут расстрелять, а в результате его принял мобилизованный штатский чиновник, может быть, еще более испуганный, чем он сам. Вернувшись домой, на вопросы Мары о том, что и как было, отвечал едко:
– Невидимка был лучше, этот меня совершенно унизил.
Хотя нельзя сказать, что расстрелов не было. В октябре после столкновений с объединенными силами четников и партизан немцы уничтожили почти две тысячи человек гражданского населения. Это было возмездием, материальным выражением простого арифметического расчета: сто ваших за одного нашего погибшего, пятьдесят ваших за одного нашего раненого.
