При эвакуации германских частей из Кралева она не пожелала без своего коня и собак занять место в последнем поезде. Но еще при отправлении состава из Греции все товарные вагоны были заняты ранеными. Она отказалась ехать, а вот Иоганну, тому самому мобилизованному чиновнику из Баната, сделать это не удалось. Где-то наверху было принято решение, что местные немцы должны остаться там, где и были. Не подав гудка, поезд тронулся. Герта вскочила в седло и галопом покинула город. Еще толком не рассеялся пар от локомотива, а Иоганна рядом с насыпью забили насмерть путейские рабочие. Судя по всему, он и не думал сопротивляться, просто упал и прикрыл голову руками. Его так и оставили лежать на спине, с открытыми водянистыми глазами, которые как бы смотрели, но уже не видели небо. Однако уехала Герта недалеко. Мост на Западной Мораве был разрушен, поэтому она пустилась через реку вброд, там, где, как ей показалось, будет мелко. Но на Западную Мораву ни в чем нельзя полагаться, в ней много водоворотов, они, подобно облакам, перемещаются, соединяются, разделяются. В один из них она вместе со своими животными и попала, но те, хоть и с трудом, выплыли и добрались до берега, а Герта бесследно пропала. Оседланный белый конь отряхнулся и ускакал. А овчарки остались. И еще долго бродили по прибрежному ивняку, при свете дня принюхиваясь, а по ночам завывая.
Руди Прохаска наконец смог опять выходить из дома с птичкой в кармане пиджака. И мог показывать все фильмы, какие хотел. Целых несколько десятков дней. А потом совладелец «Урании» был снова одним из первых вызван к новому, теперь партизанскому, руководству города. И опять госпожа Мара помогала своему супругу собираться со словами:
– Горе мне, горе… Ох, горе мне… Следи, что говоришь…
И снова киномеханик получил рекомендации относительно того, какие фильмы приемлемы, а какие запрещены. И снова начались расстрелы, в основном промышленников, торговцев и других состоятельных людей, без суда и следствия, по обвинению. Только на этот раз никто не вел никаких списков, а места расстрела и захоронения каждую ночь были новыми. Эхо выстрелов в темноте давно затихло, свидетели поумирали, опухнув от молчания, сегодня все это мало кого интересует… Но если внимательно посмотреть на прогулочную аллею вдоль Ибара, если обратить внимание на то, как расположены канализационные люки и зарешеченные отверстия для слива воды, видно, что трасса проложенной после войны системы городской канализации идет не прямо, как это обычно бывает, а почему-то петляет, обходя некоторые места. Согласно городскому преданию, причина этого в том, чтобы обойти места тайных захоронений. Неизвестно, пробовал ли кто-нибудь проверить истинность таких утверждений.
Вскоре после войны было национализировано все хоть мало-мальски ценное. В частности, и отель «Югославия», и кинотеатр «Урания». Совладельцы – Мара и Руди – и вида не подали. Ничего страшного… Они и раньше не придавали особого значения материальной стороне жизни. Подумаешь, кресла, обитые вытершимся плюшем, пропылившиеся портьеры, допотопная киноаппаратура… Важно, что они вместе, что по-прежнему любят друг друга. Впрочем, им разрешили остаться в кинотеатре, но теперь просто работниками. Несмотря на то, что Руди Прохаска по-прежнему вытягивал указательный палец по направлению к птичке:
– Опять ты ничего не сказала… Ну, давай же, скажи хотя бы свое имя!
И Мара в таких случаях повторяла ему:
– Руди, брось это гиблое дело… Если бы она хотела, то уже давно бы заговорила, хоть что-нибудь да сказала… Эта птица только ест и меняет перья… И еще повсюду, извини меня, гадит.
Действительно, птица ничего не сказала. Говорили люди.
Лаза Йованович, тот, что собрал попарно правые и левые ботинки, а потом построил отель «Югославия», пока все еще жив и все еще разочарован:
– Я это не так себе представлял.
Божо Цугер, партизан с первого дня войны, почесывая свое пузо, все реже встречаясь со своими боевыми товарищами и все чаще сидя с удочкой на берегу Ибара:
– Сказать по правде, и я это представлял себе по-другому.
Некто Милкинац, нищий:
– Уезжаю в Америку, дружище. Это страна неограниченных возможностей, там есть все, чего душа пожелает, там можно шикарно жить даже продажей жевательной резинки… А вы начинайте готовиться к моему возвращению, вернусь Рокфеллером!
Доносчик Невидимка, когда его раскрыли:
– Прошу прощения! А как вы меня раскрыли?!
И чуть позже, когда его арестовали:
– Решительно протестую! Вы меня с кем-то путаете, это ошибка!
И еще позже, после того, как следователь всего один раз ударил его по лицу:
– А может, мы договоримся? Сколько вы мне скостите, если я расскажу вам о неком Очкарике?
Очкарик, заплечных дел мастер, когда его обнаружили:
– Слава богу, наконец-то пришли. Сколько лет я ждал. Не могу дальше жить со всем тем, что наделал…
Чкильяц, кадровик, докуривающий каждую сигарету до тех пор, пока она не начнет обжигать губы:
