Билетер Симонович не сдавался, правда, нельзя сказать, чтобы и сильно надеялся. Как-то позже, в середине семидесятых, в Кралево, в Доме общественных организаций устроили выставку птиц. Яркие цвета, перья, крылья, маленькие головки, которые высовываются и снова прячутся, стрекотание, щебетание… Среди пернатых созданий оказалось несколько попугаев. Симонович с Демократией в кармане подошел к одному из стендов. Спросить совета.
– Редкий вид. Живет очень долго, – таким было мнение мужчины, окруженного клетками.
– А говорить может? – спросил Симонович.
– От десяти до двадцати слов… – сказал мужчина. – Хотите продать?
– А что за двадцать слов? – продолжал расспрашивать Симонович.
– Ну, те, что слышит от людей… Нельзя же ждать от птицы, что она сама слова выдумает… У меня есть один, ругается как извозчик… Куда вы? Не хотите продавать? Можно на обмен. Вот, дам вам за него пару этих желтоклювых…
– Нет, Ибрагима и его семью я отсюда не гнал! Они сами уехали! И вообще, зачем она скрывала! Я же свои картинки каждому могу показать! – Крле расстегивал рубаху, еще некоторое время оправдываясь и давая всем желающим возможность разглядеть татуировки на его коже.
Шею, грудь и руки Крле вперемешку, хаотично покрывали наколотые тонкой иглой и со временем поблекшие имена каких-то девушек, символическое изображение «инь-ян», здоровенный крест, грудастая сирена на гребне волны, святой Николай, неоконченная партия в «крестики-нолики», какое-то расплывшееся пятно, прежний герб Югославии с пятиконечной звездой, номер воинской части, название места и срок прохождения службы в армии, пронзенное стрелой сердце, герои любимых комиксов, какая-то крылатая тварь…
В полном соответствии со своим ужасающим прозвищем Крле Рубанок угрожал пустить кровь всем и вся, где бы ни появлялся. А потом осознал, что нет в этом ничего особенного, тем более прибыльного. И, видимо, чтобы его не заподозрили в том, что он предал собственные идеалы, обратился к родственной деятельности. Открыл лесопильное предприятие. Крле беспощадно вырубал самые здоровые деревья, сначала в окрестных горах, а позже и везде, где ему удавалось оформить разрешение на эксплуатацию. Подъезжали тягачи. Они разбили наши и без того никудышные дороги. Они вывозили еще влажные столетние кольца. Главным образом за границу.
Крле Рубанок разбогател. В кинотеатры он больше не ходил. Не хватало храбрости. Поэтому на вилле, настоящей крепости, оборудованной системой безопасности и стоящей на холме неподалеку от города, у него был собственный кинозал, и в нем десяток обтянутых замшей кресел и огромный современнейший плазменный экран. Но и здесь он сидел один-одинешенек. У него не было ни одного приятеля, с которым он не боялся бы сидеть в полумраке. Вместо фильмов он просматривал то, что снимали камеры наблюдения. Их было штук пятьдесят, во всех комнатах, вокруг дома, на высоченной ограде, перед въездными воротами… Крле сидел в кинозале с дистанционным пультом в руке и осматривал стильную мебель, по-царски широкие кровати и ковры ручной работы, витражи и мраморные камины, обеденные и биллиардные столы, фарфоровые барашки кранов в ванных комнатах, позолоченные ручки на внутренних дверях из массива красного дерева. Осматривал свой безукоризненно английский газон и пустой бассейн, облицованный мозаикой в античном стиле. Но особенно внимательно смотрел на извилистую подъездную дорогу. Вздрагивал, как от укола, даже тогда, когда было ясно, что к его вилле случайно приблизился грибник или деревенская бабка, собирающая щавель или крапиву.
«Оприходовали» его как-то ночью, безжалостно, бензопилой Stiehl в тот момент, когда он выходил из своего бронированного джипа. Поговаривали всякое, но истинная причина состояла в том, что Крле покусился на участки леса, которые принадлежали другому местному Рубанку.
«Nomen atque omen!» – заявил в связи с этим делом адвокат Лазарь Л. Момировац.
Он несколько раз защищал Крле в суде. А потом защищал и того, другого, которого обвиняли в том, что он убрал Крле. Адвокат был по-прежнему мрачен, должно быть, потому, что тогда, в девяностые, во время войн в бывшей Югославии, он лучше, чем когда бы то ни было, понял, до чего человек может дойти, как запутаться.
