– Товарищ Панта, скажу тебе вот что: находятся такие, которые говорят, будто бы пища в городской общественной столовой невкусная… Как бы тебе объяснить, мы считаем твоей задачей, чтобы ты показательно ел в присутствии других людей и не жаловался… Партия, товарищ Панта, рассчитывает на твой аппетит… Пока ты, скажем так, свободен.
Панта, Маэстро обедов, сидя в облаке табачного дыма в кабинете кадровика и посматривая на портреты загадочно улыбающегося товарища Сталина и по-отечески улыбающегося товарища Тито (хотя со страха кому-нибудь могло показаться, что ровно наоборот):
– Ни за что на свете! Я гурман! А вы мне обеспечите трехразовое питание?
Печальный портной Марко в день, когда маршал Тито впервые прибыл в Кралево, в толпе, собравшейся на главной площади, едва шевеля губами, словно боясь выронить несуществующие булавки и иголки:
– Тссс… Не надо, не надо, Деса… Не надо, прошу тебя…
Что вызывало у безумной Десы следующий приступ смеха:
– Потому и смеюсь, хо-хо-хо… Чтобы мне стало, хе-хе, легче…
Священник отец Дане, цитируя Евангелие от Иоанна (на том месте, где открылось Священное Писание), отвечает на вопрос, безразлично какой:
– Принесите рыбы, которую вы теперь поймали. Симон Петр пошел и вытащил на землю сеть, наполненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят три; и при таком множестве не прорвалась сеть.
И опять партизан с первого дня войны Божо Цугер, не стесняясь окружающих, почесывая пузо и выковыривая из пупка комочек:
– А что у вас считается большой рыбой? Меня, к примеру, обрадовал бы и пескарь!
Какие-то дети, пробегая по главной улице:
– Мушмула свалился, Мушмула свалился! Разбился насмерть, грохнулся с дымовой трубы…
Св. Р. Малишич по кличке Государство, дохнув на печать и кулаком прихлопывая пошлинные марки нового государства на всевозможных документах, глядя на клиентов через очки:
– Спешите?
Он немного пожелтел лицом, возможно, на его коже действительно начал проступать государственный клей.
Сначала умерла госпожа Мара. Во сне, в постели, и выглядела она так, будто заснула. Вскоре после нее ушел и господин Руди Прохаска. Произошло это на улице. У него закружилась голова, он упал, картина мира перевернулась, как бывает, когда из-за ошибки киномеханика на экране переворачивается изображение, и небо оказывается внизу, а наверху дергаются ноги киногероев… Подбегали прохожие:
– Вам что, плохо?
– Что с вами?
– Что вы чувствуете?
– Смех да и только, правда? – успел сказать Руди Прохаска, прежде чем и такая, перевернутая, картина мира стала «перегорать».
А затем то там, то здесь вместо цвета стали появляться бутоны белизны, их становилось все больше, они расцветали, расползались и соединялись в одно единое белое – в одно-единственное пустое. Руди с большим трудом довезли до больницы, врачи сделали все, что могли…
Добрый чех, правда, в какой-то момент пришел в себя. Но он по-прежнему ничего не видел, кроме полной белизны, как это бывает, когда кинопроектор работает без пленки, вхолостую… При этом слышал звуки, чей-то голос, распорядившийся положить его в палате номер семь, потом слышал перешептывание докторов, нежное позвякивание ампул с инъекционными растворами, более грубое звяканье медицинских инструментов, резкий звук отрываемого пластыря, а позже приглушенное хихиканье двух медсестер в больничном коридоре:
– Пойдем, проверим этого, из седьмой?
– Да ладно, не убежит дедуля… Подожди, дай я тебе расскажу…
Прохаска слышал и вздохи Симоновича рядом со своей кроватью… Пытаясь пошутить, Руди кое-как пробормотал:
– Не все пропало, дружище… Картинки, правда нет, но звук все еще…
И тут же серьезно добавил:
– Присмотри хотя бы за потолком, жалко, если погибнет… А внизу, в зрительном зале, что там делается, на это мы все равно повлиять не можем… И еще, прошу тебя, позаботься о моей птичке… Человечество не смогло придумать ничего лучше демократии… Не отступай, она заговорит, важно, чтобы хоть что-то сказала, а там дело пойдет легче… Гораздо легче…
Потом пропал и звук. Все больничные звуки стихли… Господин Руди Прохаска еще какое-то время слышал одинокое шуршание, какое бывает, когда кинолента заканчивается, и ее целлулоидный хвостик, крутясь, болтается и производит ритмичное:
– Тль-тль-тль-тль…
В конце концов прекратился и этот монотонный звук. Белая картинка свернулась и стала совершенно черной.
Птица ничего не сказала и тогда, когда умер господин Прохаска. И тогда, когда заботы о ней взял на себя Симонович. После чего племяннику Мары, который как снег на голову свалился унаследовать имущество, заметно полегчало. На кой ляд ему попугай, да еще с таким именем. Ему хватило всего нескольких дней, чтобы оформить связанные с наследством бумаги, продать домик Мары и Руди и раствориться где-то там, откуда он и возник. Правда, для порядка несколько раз опечаленно вздохнув:
– Эх, тетя, тетя… Эх, дядя, дядя…
Тем дело и кончилось.
