Возможно, это стало основной причиной, по которой он решил уйти на пенсию. Как-то утром вдруг взял и решил. Отправился в свою адвокатскую контору и не выходил оттуда целых три месяца, до тех пор, пока не написал, во-первых, заявления с требованием убрать его имя из списка адвокатов, а во-вторых, сотен и сотен писем своим бывшим клиентам, всем тем, кого он защищал с первого дня адвокатской практики. В каждом письме, а все они были отправлены заказной почтой, он подробно описывал, насколько его шокировали их дела и как он теперь раскаивается, что тогда защищал их. Покончив с письмами, он отказался от подписки на «Служебный вестник» и отнес пишущую машинку в ближайший мусорный контейнер. Отправил он ее туда с огромным удовольствием. Звоночек, который означал конец строки, звякнул в последний раз. И под конец Момировац снял со стены свой диплом юриста и направился на главпочтамт, заглянув по дороге в отдел объявлений газеты «Ибарские новости», где за полцены выставил на продажу свою контору. На почте он щедро вознаградил Отто, чтобы тот как можно красивее упаковал диплом и отправил его, без указания обратного адреса, в секретариат юридического факультета, бульвар Революции, 67,11000, Белград.
Лазарь Л. Момировац по-прежнему любит латинские цитаты (Альбин Вилхар, издательство «Матица Сербска», серия «Занимательно и полезно»). Теперь объектом его насмешек стали правые, чью сторону еще совсем недавно занимал он сам. Из «этого четника» он превратился в «этого коммуниста». А насмешки над товарищем Аврамовичем, который сделал отличную карьеру благодаря разновидности условного рефлекса Павлова, проявлявшегося в непрестанном «голосовании», привели к тому, что Лазарь Л. Момировац снова попал в поле зрения Службы госбезопасности.
Его даже впервые в жизни задержали и допросили, после того как в какой-то кафане, сидя за порцией рубцов и бокалом вина, он неожиданно разоткровенничался: «Аврамович? Да это какой-то человек-матрешка. Только подумаешь, что все про него знаешь, что он уже пуст, как бочонок, что в одном человеке не может уместиться столько ипостасей, как вдруг – опля! – а в нем, оказывается, есть еще одна, чуть меньшего размера, человекообразная разновидность! Возможно, теперь многое изменилось, но люди остались прежними».
Однако некоторые люди все же изменились. Худощавая Невайда Элодия наконец сдалась и согласилась принять ухаживания толстяка Негомира. Ему, этому несостоявшемуся рокеру, который в силу обстоятельств стал ударником на свадьбах и похоронах, она, эта выпускница академии по классу вокала, похожая на роскошно, многообещающе начатую, но по стечению тех же обстоятельств незаконченную музыкальную пьесу, однажды волшебным вечером вдруг сказала:
– Ударьте! Изо всех сил!
И Негомир запустил свой самый мощный ритм, о таком она раньше, в своей одинокой жизни, не имела и понятия. Он использовал все, что было в его распоряжении, – палочки разной длины, щекочущую металлическую метелочку, а под конец бас-колотушку с мягким фетровым наконечником. Однако оказалось, что наибольший эффект достигается старым дедовским способом, то есть просто голыми ладонями.
Перемены происходили весьма и весьма медленно. Сначала под действием мощного и головокружительного ритма у Элодии пропала зажатость диафрагмы. Ее голос буквально рванулся ввысь. Затрепетали мембраны всех ее клеток. А потом она перестала быть похожей на куропатку. Всюду, и прежде всего в постели у Негомира, она появлялась как минимум десятью минутами раньше и уходила минут на десять позже, чем следовало ожидать. Затем она подала в милицию заявление о смене фамилии. Отбросила начальное «Не» и стала Вайда Элодия.
Тем не менее новая Элодия, Вайда, осталась для Негомира такой же загадкой. Он играл и играл на ней, каждый раз изумляясь, сколь невероятны извлекаемые из нее дикие ритмы. Следствием их отношений стало то, что она чуточку поправилась, а он чуточку похудел. Несмотря на обильные угощения, всегда выставляемые музыкантам на свадьбах и похоронах. Но ему это не мешало, а ее явно радовало.
«Струкуту-струкуту-ксс… тутула-тутула-псс… ба-па-бас… плас!» Каждый вечер Негомир менял манеру игры.
То едва касаясь упругой кожи Элодии, то резко сотрясая ее тело, то извлекая из нее приглушенные триумфальные вздохи, то комбинируя все известные ему приемы и получая нечто среднее между тяжелым роком, джазовой импровизацией и древним зовом природы.
