Точно. Оно. Акробат. Директор выступал и акробатом на трапеции. Он, правда, не довел до конца свой громогласно объявленный номер. В сопровождении драматической музыки, под барабанную дробь с бесконечной магнитофонной ленты он долго взбирался на конструкцию, закрепленную под самым брезентовым куполом передвижного цирка, но в последний момент все-таки пошел на попятную. Тем не менее получил свою порцию аплодисментов, словно сделал все, чего от него ждали.
– Подыхаю, – жаловался усталый мужчина. – Имени своего настоящего вспомнить не могу… Вы сами видели, сколько зрителей, еле сводим концы с концами… Только сладости хорошо идут, но цирк не может выжить за счет сахарной ваты…
Симонович молчал. Директор перечислял:
– Аренда площадки. Потом счета… Прожектора просто высасывают из нас деньги, жгут и жгут киловатты. Кроме того, латание дыр на шатре, регулярное и чрезвычайное, когда какой-нибудь идиот прожжет брезент сигаретой… А корм для животных! Они не едят, а жрут, как будто боятся, что завтра им ничего не дадут! Про зарплату я и не говорю, тем более что мы ее фактически не платим…
Зрителей действительно было не ахти сколько. Сахарная вата пользовалась прекрасным спросом и до начала представления, и после окончания. Попадались даже пожилые зрители, стоявшие в очереди, чтобы измазаться сладкими нитями розового цвета. Симонович не мог знать, какова арендная плата за «площадку» на кралевском оптовом рынке, где по традиции размещался каждый гастролирующий цирк. Не мог он знать, и сколько электричества потребляют прожектора. Должно быть, немало, раз дают такой сильный свет. Шатер действительно был весь в заплатах. Хотя оставалось и немало дырок. Но животные вовсе не выглядели откормленными. Верблюд едва держался на ногах. Бока у лошадей впали, гривы не блестели. У тигра было больше ушей, чем зубов. Змея, правда, была толстой, блестела как смазанная маслом, но не шевелилась, и возникало сомнение, жива ли она? А обезьяна, ээх, выглядела так, словно за кусочек сахара готова на все что угодно…
– Ладно, – наконец-то директор цирка выключил ручной вентилятор. – Билетер мне нужен, я не могу еще и билеты отрывать… Кроме того, вы будете помогать и в других делах, плакаты расклеивать, еще что-нибудь. Конечно, вы в возрасте, но, наверное, кое-что сможете. Например, колышки забивать, помогать натянуть шатер… Принести и посыпать опилки. Я уже сказал, в настоящий момент на зарплату у нас денег нет, но питаться будете вместе с нами. И путешествовать… Из города в город. Из республики в республику. Правда, всего этого все равно недостаточно. Может, вы знаете какие-нибудь трюки? Я вижу, вы вот лестницу с собой принесли…
– Я могу подниматься до девятой перекладины… – смущенно ответил Симонович.
– И? – директор потер руки.
– И все. Оттуда смотрю на мир…
– А как насчет того, чтобы с верха лестницы сделать какой-нибудь прыжок, сальто… Что-нибудь опасное… Публика такое любит… Клоун всех смешит, фокусник удивляет… Но публика ждет смерти… Людей это возбуждает! Разумеется, у меня и в мыслях нет толкать вас на гибель… Просто должно опасно выглядеть, а у нас есть способы уберечь вас от несчастного случая – и защитная сетка, и почти невидимый стальной трос… Я этим делом занимаюсь уже несколько десятилетий, и за всю свою карьеру видел не больше пяти смертельных случаев… И то исключительно из-за легкомыслия… Цирк требует к себе серьезного отношения… Да, так я хотел сказать, что раз вы забираетесь на эту вашу лестницу, то почему бы вам оттуда не сделать что-нибудь опасное…
– Да, но…
– Жаль, вижу в вас нет авантюрной жилки… А эта птичка у вас в кармане, этот попугай… Он что-то умеет? Может быть, говорит?
– Ну, вообще-то нет… – весь сжался Симонович.
– Очень жаль, но я не смогу вас взять… – сказал директор цирка. – У нас все-таки должны выступать все…
Симонович выглядел совершенно подавленным. Встал. Направился к двери вагончика-прицепа. Директор повторил:
– Мне очень жаль…
Птичка в кармане пиджака усиленно моргала. Вытягивала шею и поглядывала то на Симоновича, то на директора. Словно понимала, что разговор шел и о ней, что обсуждалась и ее судьба. Завозилась в кармашке, выбралась из него, распушилась, пролетела два или три метра, отделявшие ее от директора, и опустилась к нему на плечо…
Симонович остановился и вдруг услышал, как попугай проговорил голосом, похожим на человеческий:
– Демократия, недорого!
Симонович и его птица уехали с так называемым международным цирком. Не знаю, будете ли вы разочарованы, если они приедут в ваш город, и вы узнаете одних и тех же людей в нескольких разных ролях. Не знаю и того, будете ли вы разочарованы, когда увидите номер в исполнении Симоновича, то есть то, как он взбирается на лестницу, прислоненную к центральной мачте шатра. И как смотрит с самого ее верха, с девятой перекладины, и какое у него искренне озаренное лицо, когда он видит всех нас, здесь собравшихся. И как попугай в его кармане одно только и хочет, а может быть, одно только и умеет сказать:
– Демократия, недорого!
