Когда экипаж подъехал к дому, у Ральфа возникло ощущение, будто дом еще спит, несмотря на то что солнце светило вовсю и в воздухе разливалась жара. Жалюзи на окнах были опущены; в холле за раскрытой дверью стояли в тени выносные горшки с гелиотропами, розами и геранями; кругом ни звука, ни шороха – полнейшая тишина, которую его появление, кажется, нисколько не потревожило. Как странно! Его словно бы не ждали, и Элеонора не выбежала ему навстречу, а выслала Флетчера, чтобы слуга отнес в дом багаж мистера Корбета, а его самого препроводил в библиотеку, как обычного гостя – какого-нибудь утреннего визитера! Оскорбленный в лучших чувствах, Ральф собрался продемонстрировать ей холодное недовольство. Но от этого намерения не осталось и следа, как только слуга отворил перед ним дверь в гостиную и он увидел Элеонору. Она стояла, опираясь рукой на стол, задыхаясь от волнения, – и он сразу забыл обо всем, пораженный ужасной переменой в ее внешнем облике, к чему никакие рассказы о ее недуге не смогли подготовить его. Она была смертельно бледна, даже губы поблекли, и темные глаза казались неестественно большими в глубоких провалах глазниц. Во время болезни ей коротко обрезали волосы, и хотя она не носила чепцов, нынче ей пришла в голову не лучшая мысль прихорошиться ради жениха посредством сего головного убора, но эффект вышел обратный: на вид ей можно было дать лет сорок. На краткий миг – когда Ральф переступил порог гостиной – ее бледное лицо залилось краской и глаза наполнились слезами. Лишь неимоверным усилием воли она удержала себя от истерического срыва, интуитивно понимая, что любая подобная сцена не вызовет у него ничего, кроме отторжения.
– Ох, – пробормотала она, – ну наконец-то, я так ждала тебя, радость моя, счастье мое…
Ласково воркуя, она принялась гладить его по волосам исхудавшими пальцами, а он не знал, куда спрятать глаза, опасаясь взглядом выдать себя – выдать свой ужас от происшедшей с ней перемены.
Позже, когда Элеонора, переодевшись, спустилась к ужину, она уже не казалась изменившейся до неузнаваемости. За недели выздоровления ее темные волосы успели немного отрасти и закудрявились, к тому же сейчас их украшала черная кружевная наколка. На ней было легкое муслиновое платье нежнейшего тона, поверх которого она набросила оставшуюся от матери большую черную ажурную шаль; лицо ее слегка разрумянилось и заиграло розоватыми оттенками полевого шиповника; правда, губы по-прежнему были бледны и непроизвольно подрагивали. Пока влюбленные рука об руку стояли у окна, Ральф чувствовал, как от малейшего звука девушку пробирает нервный озноб, хотя со стороны можно было подумать, что она безмятежно любуется пологим длинным склоном аккуратно подстриженной лужайки, спускавшейся к ручью, который, весело журча, бежал по камням к Хэмли.
В какой-то миг Элеонора особенно резко вздрогнула, хотя его слух, не столь чуткий, как у нее, не уловил никакого нового звука. Через минуту в комнату вошел мистер Уилкинс. Он сердечно приветствовал мистера Корбета – наполовину искренне, наполовину наигранно – и тут же завел с ним пространную беседу, почти полностью игнорируя Элеонору, которая тихо отошла в сторону и села на диван рядом с мисс Монро: в тот день все ужинали вместе. Ральф Корбет отметил про себя, что мистер Уилкинс постарел. Еще бы, столько переживаний: достаточно вспомнить бегство мистера Данстера, по слухам прикарманившего деньги фирмы, и болезнь Элеоноры – совсем не шуточной, судя по внешнему виду бедняжки!
За ужином Ральф поневоле мало говорил с ней, ибо его вниманием целиком завладел мистер Уилкинс, постоянно отвлекавший его вопросами и переводивший разговор на чуждые дамам темы. Мистер Корбет отдавал должное изумительному такту хозяина, хотя необходимость без конца подыгрывать ему раздражала молодого человека: он не сомневался, что мистер Уилкинс желает избавить дочь от лишних усилий – и впрямь, по-видимому, чрезмерных для нее, когда даже просто сидеть во главе стола ей нелегко. Чем больше разливался мистер Уилкинс, тем все более молчаливой и подавленной делалась Элеонора, что не ускользнуло от наблюдательного мистера Корбета. Вскоре он нашел объяснение этой обратной пропорции живости у отца и дочери, заметив, как часто наполняется бокал мистера Уилкинса: прислуживавший за столом Флетчер, не спрашивая хозяина, без единого его слова или знака, то и дело подливал ему вина, и мистер Уилкинс залпом осушал бокал.
