– Самым страшным было то, что покойники эти проснулись и были жутко злыми, потому что у них положенную им по праву землю забрали. Под водой в гробу не полежишь, всплывешь рано или поздно. Вот они и всплыли, а что дальше делать – не знают. Где теперь их место? Куда им идти? Решили идти в Дивногорск, потому что город этот на костях домов их стоит, там потомки живут, и вообще рядом ничего другого нет. Вылезли они из водохранилища и стали по городу разбредаться, место свое искать. И с тех пор живут эти утопленники среди нас, прикидываются живыми, а еще пытаются устроиться работать на ГЭС, чтобы вывести ее из строя и затопить Дивногорск, забрать его к себе под реку, отомстить тем, кто место их забрал. И однажды у них это обязательно получится, – свистящим шепотом заканчивает Игорь свой рассказ.
История про утопленников показалась мне тогда скорее не страшной, а грустной, но у нее был долгоиграющий эффект. Вскоре мне стали сниться сны про то, что Красноярскую ГЭС прорывает, Дивногорск затапливает, вода постепенно забирает себе сначала Набережную, потом Комсомольскую, Бочкина, 30 лет Победы и наконец доходит до моей улицы Чкалова.
Проснувшись, я успокаивала себя тем, что, если что, мы все поднимемся на Слаломную гору за домом, там вода точно не достанет. Но когда не спала, я все чаще присматривалась к людям в городе, пытаясь обнаружить среди них одного из тех, кто пришел из-под воды. Вот библиотекарша точно утопленница, вечно сидит в полутьме, чтобы никто не догадался. И тот мужик возле школы – странный, он как-то спросил: «А что ты тут ищешь, девочка, цветочек аленький?» И бабки у подъезда на скамейке – а вдруг одна из них бабка Зося? Сидит и ждет, пока я подойду поближе, чтобы ударить ложкой.
Утопленники никуда не исчезли, даже когда я повзрослела. Они так долго живут в Дивногорске, что становятся почти обычными людьми: ходят за хлебом, кормят им уток на Набережной, катаются на горных лыжах со Слаломной горы, пьют пиво на скамейках во дворах, отводят своих утопленных детей в школы – сливаются со всеми остальными, так что и не отличишь. Они безнадежно застряли здесь, не смогли найти дорогу домой.
Я больше не боюсь их, но вечерами, в сумерках, чувствую, как город заполняет их тоска, она поднимается вместе с туманом от Енисея, скрывает горы, движется от Набережной к Комсомольской, от Комсомольской к Бочкина, от Бочкина к Чкалова и наконец добирается до моей пятиэтажки. Тоска заползает через открытые форточки в квартиру, касается меня множеством холодных, влажных и требовательных рук, и я тоже чувствую себя бездомной, сидя в своем доме в собственной кровати.
Утром в Дивногорске гораздо больше коршунов, чем людей. Они кружат над домами и горами, изредка взмахивая большими крыльями и требовательно вереща. Их крики такие потусторонние, что я не удивлюсь, если в небе среди коршунов вдруг появится какой-нибудь птеродактиль.
Я спотыкаюсь на выходе из подъезда, смотрю под ноги, а когда поднимаю голову, встречаюсь взглядом с вороной, которая сидит на крыше припаркованной у дома машины. Ворона смотрит на меня со снисходительным интересом. «Какая-то ты неловкая, дорогуша», – почти говорит она мне. Сама бы я «дорогуша» никогда не сказала, но ворона, я уверена, сказала бы именно так.
Черных ворон я не видела пять лет, в Петербурге вороны серые, до переезда в европейскую часть России я была уверена, что никаких других ворон, кроме черных, не существует. Увидев серых птиц впервые и сравнив их с сибирскими сородичами, я подумала, что черные вороны смотрелись бы в Петербурге уж слишком зловеще. Возможно, когда-то черные вороны просто пожалели петербуржцев и отправились жить за Уральские горы, туда, где небо повыше, а света побольше.
Пока я иду к сестре (она живет на пару улиц ниже, из маминого окна можно увидеть ее девятиэтажный дом), встречаю человек десять, все они тоже идут вниз, скатываются с горы к автовокзалу, банку, администрации и больнице. Я вспоминаю свою детскую игру – искать среди жителей утопленника – и начинаю вглядываться в лица прохожих повнимательнее. Некоторые хоть и выглядят помятыми, но все-таки слишком живые, чтобы заподозрить их в том, что они выбрались из водохранилища.
Тревожные крики коршунов заставляют посмотреть вверх, и я вижу двух сцепившихся в воздухе птиц. Мое лицо морщится быстрее, чем я успеваю понять, почему мне стало так жутко. На землю летит кусок коршуновой добычи, птицы наконец расцепляются, и я вспоминаю про желание сестры завести кота, оставившее у меня неприятное чувство. Сестра взрослая, ответственная и дотошная, в том, что она справится с котом и никто не пострадает, я уверена. Проблема в том, что в нашей семье животные долго не задерживались.
