– Нормальные цветы он и не любил, а эти тащил непонятно откуда при каждом удобном случае. И половики еще эти бомжовские… – Сестра придирчиво оглядела пол на кухне, как будто испугалась, что сейчас здесь возникнет серый, пахнущий сыростью половик.
– Мне кажется, он пытался воссоздать обстановку своего деревенского дома, – сказала я и вспомнила, как стыдно было приглашать школьных друзей домой. Отец умел сделать все вокруг себя стыдным – даже обстановку в квартире.
– Да, наверно, – согласилась сестра.
Когда мне надоедает наблюдать за ее сборами, я беру кружку с кофе и начинаю бродить по квартире, состоящей из комнаты, кухни и балкона, разглядывая мир сестры. Здесь много сухих цветов в вазах, минималистичных статуэток, декоративных подушек и совсем нет книг, фотографий и даже намека на пыль. Вся одежда спрятана в большие шкафы, как и все, что может нарушить порядок.
На балконе я нахожу кресло-качалку и с удовольствием усаживаюсь в него. «Сюда, наверно, можно было и в джинсах», – зло думаю я.
Мне интересно, как сильно различается отношение к жизни в доме у сестры и у матери. Полное пренебрежение уютом у одной – и маниакальное его поддержание у другой. Однажды я видела, как после долгого рабочего дня сестра моет чистый пол в одиннадцать вечера, просто потому, что сегодня она его еще не протирала. Я бы решилась помыть пол после рабочего дня, только если бы пес на него нассал, ни в каком другом случае я бы этого делать не стала. Но сестра не могла лечь спать, не помыв квартиру, так же не могла уснуть, не помыв себя. Квартира была для нее в каком-то смысле живым организмом, который нужно кормить, мыть, следить за его здоровьем и радовать подарками. А еще защищать от всех, кто может причинить ему вред, – вот это было самым важным.
Мать и сестра находились в двух крайних точках на линии отношения к своему дому, и я задумалась, где бы на этой линии могла расположиться я. Наверное, нигде, потому что дома я себя нигде не чувствовала.
Минут через двадцать сестра заходит на балкон, суетливо и деловито осматривает все на предмет пятен от кофе и говорит:
– Слушай, мне с работы позвонили, надо пойти девчонку подменить, так что не получится сегодня. Можешь одна сходить, если хочешь, ключ я тебе дам.
Я соглашаюсь, потому что никаких планов у меня нет, а покопаться в вещах отца по-прежнему хочется.
– Там коробки есть, просто сложи в них все мелкие вещи, – инструктирует сестра перед уходом. – Пыль еще можешь протереть.
– Ты правда хочешь завести кота? – спрашиваю я перед уходом.
– Да. А почему тебя это так волнует?
– Не знаю, вспомнила Барсика.
– Да, Барсик был классный, – сказала сестра, и мне не понравилось, что она не сказала про все остальное.
Второй раз я перестала разговаривать с отцом через одиннадцать лет после случая с коршуном. За одиннадцать лет он успел сделать много всякого, за что с ним стоило бы перестать разговаривать, но все эти акты жестокости и контроля быстро забывались мамой и сестрой, и, по их мнению, мне тоже не стоило быть такой уж злопамятной. Злопамятной я не была, я была осторожной. Поэтому, когда сестра появилась на пороге маминой квартиры с котом Барсиком, я насторожилась. Барсика отдала сестре какая-то подруга, а она решила поселить его у мамы, потому что ее собственная квартира была не для кошачьих когтей и шерсти.
Мама развелась с отцом около шести лет назад и теперь могла устроить дома хоть целый зоопарк, но она почему-то не спешила. Она с обожанием говорила о бездомных собаках и кошках, но своего зверя заводить не решалась: может, не хотела обременять себя заботой о ком-то, а может, просто боялась. Сестра, со свойственной ей деловитостью, преодолела страхи матери за нее и однажды просто появилась на пороге квартиры с переноской, в которой сидел взрослый кот Барсик.
Я тогда уже жила в Красноярске, поэтому впервые встретилась с Барсиком, только когда приехала к маме на выходные через пару недель. Как только я увидела кота, то поняла, что звать его должны не Барсик, а Эдгар Аллан По, потому что Барсик был его точной копией. Я никогда не видела, чтобы у кошек были такие грустные морды и настолько печальные, вечно вымаливающие за что-то прощение глаза. Еще у Барсика был черный, как будто накрашенный темной помадой рот, мне казалось, что уголки его ползут вниз прямо как у грустных людей, прямо как у писателя, в честь которого я решила его назвать. Барсик-Эдгар По – звучит более чем величественно.
У меня не сохранилось фотографий Барсика, но если я хочу представить его, то могу найти любую фотографию Эдгара По – и увижу любимого кота.
Характер кота оказался таким же, как его морда: печальным, пугливым, сдержанно-аристократичным. Барсик-Эдгар вел себя как разорившийся аристократ, вынужденный продать роскошное поместье и ютиться в чужих халупах. Еще он вел себя как кот, которого слишком часто передавали из рук в руки, что сильно меня удивляло, учитывая его тактичность и аккуратность в быту.
