Отец, выросший в деревне среди коров, свиней и кур, почему-то не хотел заводить вообще никаких домашних питомцев. Мать была не против кошки, но не могла идти наперекор отцу. Мы с сестрой были согласны и на попугайчиков, но они исчезали из квартиры так же быстро, как менялись времена года. «Попугай снова улетел», – неизменно говорил отец. Как они улетали через форточку, закрытую сеткой, я не понимала.
Одним осенним днем мы всей семьей пошли на Слаломную гору за грибами. За грибами пошли все, кроме меня, потому что я надеялась отыскать в лесу не десяток склизких опят, а всех своих улетевших попугайчиков.
После нескольких часов, проведенных под мокрыми осенними деревьями, колонию попугайчиков мы так и не обнаружили, зато, судя по радостным возгласам отца, нашли какой-то супергриб или типа того.
Мы с сестрой вынырнули из своих еловых укрытий и побежали к отцу. Мать уже стояла рядом и хмурилась.
– Смотрите, кого я нашел! – Довольный отец тыкал пальцем на склон горы, куда-то в корни деревьев и камни. Я вскрикнула, потому что там что-то зашевелилось.
– Тише ты, – шикнул на меня отец.
– Это что, орел там? – спросила сестра.
– Коршун, раненый, – ответил отец, и мне показалось, что глаза его стали ярче, чем обычно. Они потемнели, из серых сделались почти синими.
– Он прыгает и не может взлететь. Крыло, наверно, сломано, – быстро заговорил отец. – Сейчас я его поймаю.
– Зачем?! – всполошилась мать.
– Заберем его домой и вылечим. Будет вам вместо попугая, – усмехнувшись, сказал отец, обращаясь к нам с сестрой.
– Это хищная опасная птица! – запротестовала мать.
– Да шучу я, поймаю и отнесем в зверинец наш, пусть его там подлечат.
Отец потер руки и снял куртку, готовясь ловить птицу. Он повеселел, заговорил быстро и с удовольствием, объясняя нам с сестрой, как правильно нужно подходить к птице и как ловить, накидывая на нее куртку.
Я смотрела на то, как отец суетится, как напрягается каждый мускул на его теле, мне почему-то захотелось, чтобы птица улетела.
– А крыло не заживет само собой? – спросила я у мамы.
– Вряд ли.
Заметив приближение отца, коршун отчаянно заклокотал и побежал на больших когтистых лапах, не разбирая дороги, волоча за собой раненое крыло.
«Лети, птичик, лети», – бормотала я, вздрагивая от каждого хруста веток под ногами отца. Отец хотел вылечить птицу, но мне казалось, что он охотится на нее и вот-вот убьет.
Куртка отца наконец накрыла коршуна, и он обреченно затих.
– Ну вот, попался, зверюга, – хищно улыбаясь, сказал отец. Он держал обеими руками трепыхающийся сверток.
Мы с сестрой обступили отца, а мать, наоборот, сделала несколько шагов назад. Отец слегка отвернул ворот куртки, показывая нам всем огромный изогнутый клюв.
– Вот какого зверюгу я вам поймал, – снова повторил отец, и на нас с сестрой глянул испуганный, застывший в неизбывном ужасе черный птичий глаз.
– Хорошенький какой, – сказала сестра.
– Не трогайте его только, – сказала мать.
– Папа, мы же его вылечим? – захныкала я.
– Конечно, сейчас отнесем домой, упакуем получше и сразу пойдем в зверинец.
Когда мы вернулись домой, мать отправила нас с сестрой мыть руки, а они с отцом остались в прихожей следить за птицей.
Сквозь шум воды в ванной я услышала отцовский крик:
– Лови его, лови! Держи гаденыша!
Птица все-таки вырвалась, поняла я и бросилась в прихожую.
Вместо прихожей я увидела картину, точнее, не увидела, а попала в нее, перешагнув порог ванной. Происходящее казалось не реальным, а нарисованным. Намалеванным грязными, страшными, некрасивыми красками. У стены, скрестив на груди руки, явно не зная, куда себя деть, стояла мать и затравленно и бессильно смотрела на отца.
Отец стоял в центре прихожей с перекошенным от злости лицом и держал коршуна одной рукой, как держат котят за шкирку. Но лапы птицы не болтались так беспомощно, как болтаются у кошек, а впивались во вторую руку отца. Из-под когтей птицы на пол капала кровь.
Мы с сестрой застыли у двери в ванную и тоже стали частью этой картины, мне казалось, что я вижу нас всех со стороны.
– Разожми ему лапы, – прошипел отец в сторону матери. – А вы – брысь отсюда! – прикрикнул он на нас с сестрой.
Мы не двинулись с места.
Мать на негнущихся ногах подошла к отцу и, стараясь ни на кого не смотреть, попыталась разжать птичьи когти. Кровавая лужица под ногами отца стала увеличиваться.
– Я не могу, ничего не получается, – плаксиво забормотала мать.
– Ломай ему пальцы! – тихо зашипел на нее отец.
Я завизжала. Оцепенение прошло.
– Убери ее отсюда! – приказал сестре отец.
Я видела, как сестра тянет ко мне руки, хотя не отрываясь смотрела только на птицу и ее птичий ужас. Я видела каждое мельчайшее движение, видела все сверху, снизу, со всех сторон и продолжала орать.
– Замолчи, пойдем в комнату, пожалуйста, пойдем, – испуганно шептала сестра. – С птицей все будет хорошо, они сами разберутся.
Но я все орала и орала, даже не знаю, что именно. У меня не находилось никаких человеческих слов – и не нашлось бы сейчас.
– Ломай ему пальцы, или я сверну ему шею.
