Барсик-Эдгар счастливо прожил с нами целых два года, а потом мама уехала на месяц ухаживать за своей заболевшей матерью в другой город. Ключи от квартиры она оставила сестре, которая должна была приглядывать за котом, а еще одни – зачем-то отцу.
У меня тоже были свои ключи, и это в какой-то степени сделало меня соучастницей.
Когда мама вернулась от бабушки, а я приехала, чтобы повидаться с ней и сестрой, котик меня не встретил. Мама тоже не встретила, она сидела на кухне спиной ко мне и смотрела на горы.
– Мама? – стоя на пороге, позвала я.
Мама неохотно повернулась. Ее лицо посерело и ссохлось, но не от продолжительной тревоги из-за бабушкиной болезни, а от острой одномоментной боли, ждавшей ее дома.
– Барсик убежал, – еле сдерживая слезы, сказала она.
– Как убежал? Он не мог, – не поверила я. – Он же даже к двери боялся подходить. Боялся, что его опять отдадут.
– Так отец сказал, – всхлипнула мать.
– Отец?! Да кто его вообще сюда пустил! – сорвалась на крик я.
– Я пустила, – еле слышно сказала мать.
Я прислонилась лбом к холодной входной двери, и мне все стало понятно.
Спустя неделю отец не выдержал маминых расспросов и признался, что унес кота на водокачку и утопил. Объяснил он свой поступок тем, что кот обоссал его ботинки и вообще всячески ему гадил, когда он, воспользовавшись пустой квартирой и мамиными ключами, решил в ней пожить.
Выслушав мамин рассказ, я пожалела, что так и не набралась смелости отравить отца настойкой мухомора, когда мне было одиннадцать.
Мать, сестра, я – мы все (кроме отца, разумеется) чувствовали себя виноватыми, но каждая из нас была виновата в чем-то своем. Моя вина была в том, что за все эти годы я так и не смогла донести до матери и сестры тот простой факт, что отец опасен для тех, кто бесполезен для него и полностью перед ним беззащитен.
Я надеялась, что теперь-то мать и сестра тоже поймут, что дело не в ключах от квартиры, которые мама дала отцу, и не в том, что сестра не проследила за ним как следует (почему вообще она должна за ним следить?), – дело в самом отце, в его присутствии в нашей жизни.
За время жизни с отцом у меня сформировалась иерархия допустимого насилия, того насилия, которое спустя какое-то время затирается, как пятно сливается с общим узором на ткани, как будто там всегда и было. Кровавое пятно, политое химикатами, расплывшееся и превратившееся в какой-то цветик-хуецветик, где каждый лепесток – это избиение, удушение, удар по голове, унижение или контроль.
Отношения в нашей семье были для меня таким выцветшим со временем пятном, неприятным, но если смотреть с приличного расстояния, то почти незаметным и терпимым. Вот только животные не относились к нашей семье никаким боком, с жестокостью по отношению к ним меня не могло примирить ни время, ни расстояние от моих глаз.
У меня могли найтись какие-то объяснения, почему отец бил мать и даже почему иногда поднимал руку на нас с сестрой, но объяснять себе, почему отец убил или обрек на смерть кота, я даже не собиралась. Мать могла постоять за себя, мы с сестрой должны были научиться стоять за себя, у нас с ней было достаточно времени, чтобы этому научиться, но котик ничего такого не мог, и, в отличие от всех нас, у него не было ни единого шанса.
Я была уверена, что после того, что отец сделал с Барсиком, мать и сестра прекратят всякое с ним общение, поймут наконец, что он за человек и что, сколько бы они его ни прощали, он не станет другим. Теперь уж точно отец больше никогда не переступит порог этого дома, решила я.
Несмотря на мои ожидания, через месяц отец снова сидел за маминым столом, ел, облизывал пальцы и разглагольствовал о внешней политике и о том, что, как бы Запад ни пытался разрушить наши семейные ценности, у него ничего не получится.
Наши семейные ценности разрушить было действительно сложно, потому что держались они совсем не на прощении, которое так настойчиво продавали мне мать с сестрой, а на привычке закрывать глаза.
«Не обращай на него внимания», «Ну такой вот человек», «Не принимай близко к сердцу», «Прости его» – этими фразами мать всегда пичкала меня в ответ на мое возмущение и ужас. Но что-то мне подсказывало, что делать вид, что ничего не произошло, – не то же самое, что прощать. Прощение – это все-таки выбор, а отрицание происходящего – привычка, а за привычкой всегда колышется что-то мутное.
Увидев отца, как ни в чем не бывало сидящего на кухне между мамой и сестрой, я пожалела, что приехала на выходные. Его присутствие казалось настолько же чудовищным и неправильным, как если бы они откопали полуразложившийся труп и усадили его за стол вместе с собой попивать чай.
– Здравствуй, – не скрывая самодовольства, поприветствовал меня отец.
Мне захотелось убежать, потому что я чувствовала себя преданной матерью и сестрой в чем-то очень важном, но я застыла на пороге, глядя на это противоестественное застолье.
– Почему этот убийца здесь? – как можно громче спросила я у матери.
В ответ на мой вопрос мать заохала что-то про то, что я опять «начинаю», а отец откровенно рассмеялся.
