После слез в горле запершило, воды с собой у меня не оказалось, а кружки отца вызывали неприятное, брезгливое чувство. Я все-таки взяла одну из них и пошла к раковине, ютившейся в маленьком углублении рядом с унитазом, – ванны или душа у отца не было. Я помыла кружку с мылом несколько раз и набрала воды в чайник. Ни на что особо не рассчитывая, заглянула в отцовский холодильник. На самом деле я надеялась, что он будет пустым, что сестра и мать все из него уже убрали и мне не придется смотреть на то, что ел отец, сидя в пятнадцатиметровой комнате на протертом диване.
Он ел тушенку, картошку, яблоки, самый дешевый колбасный сыр и запивал все это кефиром. Водки в холодильнике не нашлось, отец никогда не пил.
Захотелось сделать глоток кипятка из кружки, чтобы прижечь слезы изнутри, но с самоповреждениями я давно завязала. Зачем вредить себе, если другие всегда готовы помочь тебе с этим? Отцу эта фраза наверняка понравилась бы.
Я поставила кружку с водой остывать на окно и вытащила из-под накрытого клеенкой в цветочек стола две пустые коробки.
Первым в коробку отправился небольшой бюст Сталина, стоявший на столе среди немногочисленной посуды. Затем – бюст Ленина и календарь с Путиным. Почему отец собрал такую компанию, можно было только догадываться. Он всегда любил власть и приветствовал любого правителя, который достаточно наглядно ее демонстрировал. Не нравился ему только Ельцин, но это потому, что он бухал.
В отличие от квартиры сестры, на стене у отца висело целых три фотографии: его армейский портрет, фото бабушки Таси – его матери – и детское фото отца с двумя братьями на фоне деревенского дома в Езагаше. Я знала, что младший из его братьев умер ребенком, а старший спился и тоже умер, но гораздо позже. Отец всегда гордился тем, что оказался самым живучим из «выводка». Он вообще собирался жить очень долго.
На фото никто из этих троих не улыбался, мальчики смотрели исподлобья, как будто их заставили делать что-то неприятное. Рассматривая снимок, я замечаю, что ботинки есть только у младшего. Отец и его брат босые. Когда-то давно отец уже показывал мне эту фотографию и говорил, что летней обуви у них практически не было. Были одни ботинки непонятного размера, которые всегда доставались самому младшему в семье, – остальные ходили босиком. «Я эти ботиночки так и не поносил», – сказал мне тогда отец. В тот момент я не смогла понять почему, ведь он был средним сыном, значит, ботинки должны были перейти к нему от старшего брата.
Понятно мне стало гораздо позже, когда мама рассказала, что отец был внебрачным сыном и долгое время жил со своей бабкой, а не с матерью и братьями, вот поэтому ботинки ему не достались.
Я сняла со стены портреты бабушки и отца, вытерла с них пыль, не нашла никакого сходства. Бабушка была круглолицей, с тяжелым подбородком, черноволосой. Отец в молодости был красивым и очень похожим на Александра Блока. Немного подумав, я положила отца и бабушку Тасю в другую коробку, а не в ту, где уже лежали Ленин, Сталин и Путин.
На холодильнике я нашла еще одну рамку, но в ней была не фотография, а рисунок, явно детский. Всмотревшись в цветные карандашные линии, я поняла, что это мой рисунок. На стенах в комнате не было наших с сестрой фото, но отец хранил лист бумаги, на котором я нарисовала нашу семью. Вместо человечков из кружков и палок, один из которых повыше и побольше (отец), другой – тоже большой, но пониже ростом и с пышными волосами (мать), и двух одинаковых шариков на ножках (дети) я нарисовала четыре реки.
Возможно, из-за рассказов отца о водохранилище и затопленных деревнях, а может, из-за того, что просто жила на берегу большой реки, я полюбила разглядывать географические карты и искать в них что-то, чего в них нет, что-то человеческое.
На рисунке два больших синих потока шли параллельно друг другу, они петляли, то сближаясь, то отдаляясь, а потом вдруг сливались. На одном из них печатными буквами было написано «Енисей», а на другом – «Ангара». В этот общий поток с разных сторон впадали две реки поменьше – Мана и Базаиха, – это были мы с сестрой. Мы все были реками.
Семейный портрет тоже отправился в коробку к бабушке и отцу, а я открыла шкаф с отцовской одеждой. Из шкафа пахло пóтом, костром и пылью. Поймала себя на мысли, что мамины вещи я бы точно понюхала, но одежду отца – ни за что. Она вызывала во мне такую же брезгливость, как и все с ним связанное. Запах пота, костра и пыли – не такой уж неприятный запах, но к нему примешивалось что-то тяжелое, гнилостное, что я никак не могла определить. Меня затошнило, мой нюх точно знал то, чего не знала я.
Выложив часть вещей на диван, я обнаружила под ними, на дне шкафа, пару книг – «Русские народные сказки» и сборник статей Ленина. Еще нашла пару блокнотов, открыла один, узнала почерк отца, размашистый и непонятный, похожий на мой. Это оказался рабочий блокнот, куда отец записывал гидрологические показатели с водохранилища: температуру, уровень воды, скорость течения.
