Второй блокнот заинтересовал меня больше – в нем были строки, записанные в четверостишия. Отец переписывал понравившиеся стихи? Сложно поверить. Хотя почему нет? Может, это как раз то незнакомое, что я хотела про него узнать. Недостающий фрагмент портрета, который сделал бы хоть немного светлее все остальные его части. Хоть как-то оправдал мою жалость к отцу.
Я принялась разбирать почерк.
«Таня-Таничка-Танюша я отрежу тебе уши», – прочитала я.
Засмеялась тем самым смехом, когда на самом деле не смешно, а нервно или стыдно.
Отец что, собирал детские стишки-страшилки? А может, придумывал их сам, начитавшись русских народных сказок и трудов Ленина?
Разобрав все оставшиеся строчки, я почувствовала, что руки стали холодными и липкими, диван, на котором я сидела, напротив, нагрелся, как сковородка, и начал поджаривать мой зад. Я вскочила. Батя оказался полон сюрпризов, как обычно – неприятных. Немного походив по комнате и поругав себя (ну а чего я ожидала – вдохновенных слов о природе?), стала читать дальше. Следующее «стихотворение» тоже начиналось с женского имени.
После Олеси были еще Надя, Ира, Лена. Я перестала читать после четвертого имени (стало понятно, что все эти истории про одно и то же) и просто листала блокнот дальше, надеясь, что не найду там имени матери. Имени матери я не нашла, как и наших с сестрой имен. Ну хоть за это спасибо, старый извращенец.
Я металась по пятнадцати квадратным метрам, пытаясь сбросить с себя налипший чужой стыд. Он явно собирался стать и моим стыдом тоже, как будто это я писала все эти садистские истории про еблю.
Захотелось сфотографировать страницу в блокноте и отправить сестре вместе с сообщением «Посмотри, каким был твой отец». Именно так – «твой отец».
Фото я сделала, но отправить почему-то не смогла, я как будто сама была виновата в том, что нашла этот блокнот, и в том, что прочитала его, и в том, что была дочерью своего отца. Ведь я же хотела покопаться в его вещах, вот и получила.
Несмотря на открытое окно, воздуха в комнате становилось все меньше. Я пыталась отправить свои мысли куда-нибудь подальше, но они упорно крутились вокруг того, как отец дрочит, лежа на диване, и сочиняет свои вирши.
Комната начала втягивать резиновые стены внутрь, как щеки от возмущения. Мебель отделилась от стен и поехала на меня, еще немного – и придавит отцовским диваном или холодильником.
Я понимала, что надо уходить прямо сейчас, пока паника не парализовала меня и не оставила здесь «очень долго отдыхать», но хотелось сделать кое-что еще на прощание.
Перед тем как уйти, я подошла к коробкам с отцовскими вещами, вытащила портрет отца из той, где лежали мой детский рисунок рек и портрет бабушки, и переложила его в коробку с Лениным, Сталиным и Путиным. Стало немного легче.
После такого домой к маме идти не хотелось. Хотелось проветриться, вытряхнуть из себя отвращение и стыд, побыть в месте, где светло и приятно пахнет и люди не пишут стихи про пиздоперсики. По крайней мере, не мои близкие люди.
Я вспомнила слова сестры про новую кофейню на Набережной и пошла туда. Кофейня оказалась прямо на пристани над Енисеем, панорамные окна выходили на реку и горы на противоположном берегу. Днем в понедельник здесь было тихо, казалось, это то самое место, где можно спрятаться и прийти в себя. Стараясь ни на кого не смотреть, я быстро подошла к бару и уставилась на витрину с десертами. Среди эклеров, медовиков, наполеонов и трубочек увидела розовый, посыпанный сахаром персик с припиской на ценнике: «Как в детстве».
– Блядь.
– Прошу прощения, – сказал бариста. Он возник непонятно откуда и навис над витриной с противоположной стороны.
– Плохое утро? – участливо поинтересовался он. Голос был неожиданно старый для парня-баристы, и теперь уже я разглядывала его.
Лицо парня, в отличие от голоса, было молодым, двадцатилетним. Высокий и тощий, с небольшой синевой под глазами, но синяки под глазами были и у меня, так что ничего странного, кроме голоса.
– Плохое утро? – снова повторил он глухим, глубоким и старческим голосом. Заметив мое недоумение, парень улыбнулся, на щеках появились детские ямочки.
