– Ой… – Женя оживляется: явно ждала этого вопроса. – Столько всего… В первую очередь я мать, конечно. – Она улыбается и подмигивает мне. – Воспитываю детей, у меня сын еще, в садике сейчас. Еще БАДы продаю для здоровья и похудения и фотографирую.
– Здорово. Что снимаешь?
– В основном семейные фотосессии и свадьбы.
– Здорово, – снова говорю я, не зная, что добавить.
Женино лицо мрачнеет, и я пугаюсь, что не проявила достаточной заинтересованности. Мне хочется больше интересоваться людьми, любыми людьми, даже теми, с кем у меня вроде бы мало общего. Сейчас это кажется особенно важным, потому что неумение дружить и одиночество делают меня похожей на отца.
– Слушай, сейчас, наверное, не самый подходящий момент, – явно убавив свой позитив, говорит Женя, – но я хотела спросить. Ты ведь про Машу не знаешь?
– Нет, а что с Машей?
– Думала, может, вы общались, вы же в школе дружили.
– Да, дружили. Нет, не общаемся. А что?
Я быстро рисую в памяти картинку с Машей. Карие глаза, длинные темные волосы, сигареты за школой, отец-алкоголик. Мы дружили лет пять, но к одиннадцатому классу растеряли все общее. А потом я уехала.
– Ну, она же пропала три года назад…
– Как пропала?
– Вышла с работы вечером, она учительницей работала в художке, и больше ее никто не видел.
Женя замолчала и вздохнула.
– Мы думаем, ее убили, иначе как еще это можно объяснить?
– А тело не нашли?
– Нет, – Женя снова вздохнула. – Да заехал какой-нибудь гастролер, посадил в машину, увез и выбросил на трассе где-нибудь.
– Гастролер? – переспросила я, не зная, как трактовать это слово.
– Ну не местный, – Женя смутилась. – Из Красноярска или еще откуда.
Почему Женя решила, что это кто-то не местный, мне было непонятно – возможно, от большой любви к Дивногорску, который не мог породить убийц и маньяков, так же как социализм.
– Ты извини, что я сейчас рассказала, у тебя и так отец умер. Просто подумала, что тебе важно будет узнать.
– Мне важно, спасибо, что сказала. – Я немного помедлила, но все же решила спросить: – Как думаешь, может, она все-таки уехала куда-нибудь?
Женя посмотрела на меня как на дуру. Я бы тоже посмотрела на себя как на дуру, но мне очень хотелось, чтобы у Маши были еще какие-то варианты, кроме придорожной канавы.
– Куда уехала? Зачем ей уезжать? – удивилась Женя. Она как будто хотела сказать: «Как вообще отсюда можно захотеть уехать?»
– Ну не знаю, может, решила резко изменить жизнь, может, сбежать от какого-нибудь жуткого мужа. Не знаю.
– Н-да, – Женя цокнула языком, – вы явно давно не общались. Мужа у нее не было, – сказала она так, как будто это я в этом виновата. – У нее есть сын, Кирюша, не могла она его бросить. Мама Маши его сейчас воспитывает. Хорошо, что мама есть, а так и не знаю… – Глаза Жени заблестели от слез, и я тут же начала собираться, складывать вещи в сумку, показывать, что мне уже пора.
– Может, тебя подвезти? – глядя на мои сборы, спросила Женя.
– Спасибо, не надо, я хочу прогуляться.
– М-м, Кира? – Женя явно не могла отпустить меня вот так просто.
– Что?
– Мы хотим вечер памяти Маши устроить в субботу, собрать денег для Кирюши, поддержать как-то. Может, ты придешь?
– Приду, конечно, – говорю я и злюсь, что все-таки попала в эту ловушку. Я могла легко отвертеться от любой встречи с бывшими одноклассниками (от всех этих пяти и десяти лет с момента выпуска), просто сказать, что мне это не интересно, что ложусь спать в девять вечера, что не люблю пьяных людей, что просто ненавижу школу. Но от вечера памяти погибшей подруги отвертеться было практически невозможно.
– Хорошо, я тебе напишу ближе к делу, – обрадовалась Женя. – Это все-таки радует, что мы здесь до сих пор друг друга поддерживаем, – голос Жени звучит бодро, оптимистично и немного обвиняюще. Интересно, мне это кажется или она и правда в чем-то хочет меня обвинить? В том, что я не поддерживаю, или в том, что я не здесь?
Пока я карабкаюсь наверх по бессчетному количеству ступеней, думаю про Машу. Про то, как она сидит где-нибудь в Новосибирске в съемной полупустой квартире, пьет кофе, смотрит на чужой город и думает: «Как хорошо, что меня здесь никто не знает, можно начинать свою любую и собственную жизнь».
К сожалению, Женя кое в чем все-таки права: в этой квартире могла бы сидеть я, а вот Маша бы так делать точно не стала.
До начала десятого класса с Машей было интересно. По крайней мере, интересно было мне, насчет Маши не уверена, я вообще, на самом деле, не знаю, какие у нее были интересы. Зато она всегда поддерживала мои, и до определенного времени это срабатывало. Вместе мы сочиняли издевательские поэмы про одноклассников и учителей, танцевали, как умалишенные, под Rammstein, смотрели мультсериалы и фильмы ужасов. Нашим коронным развлечением было кричать с балкона слово «жопа» или «сиськи» прохожим и прятаться. Спустя какое-то время мы усовершенствовали этот ритуал, дополнив его большими надувными шарами, которые я толкала под футболку и вываливала на всеобщее обозрение в окно с неизменными криками.
Мне до сих пор кажется, что я ни с кем так больше не смеялась.
