Потом начался десятый класс, и мы как-то резко и по-разному повзрослели: я стала готовиться к поступлению в университет и писать статьи для местной газеты, а Маша все больше времени проводила во дворе, на дискотеках и дачах. Самым грустным для меня было то, что я по-прежнему была готова кричать «жопа» с балкона, но Маша больше не хотела. Так же как не хотела говорить о литературе, истории, других городах и странах.
В начале одиннадцатого класса в Маше появилась какая-то обреченность. Не обреченность на смерть – ничего такого, а обреченность на определенного рода жизнь. Обреченность мощно транслировалась Машиной мамой, которая считала, что в университет в другом городе ехать не надо – все равно не поступишь. Да и вообще, ни один университет в мире не стоит того, чтобы в него ехать, – достаточно техникума. А потом – сидеть под боком у какого-нибудь начальничка секретаршей, а лучше вообще не работать, а выйти замуж, родить детей и заниматься их воспитанием.
Если бы моя мать вздумала планировать мою жизнь таким образом, я бы просто рассмеялась и сделала наоборот. Но Маша мать слушала, в этом-то и была проблема.
С каждым днем нашего последнего учебного года Маша становилась все мрачнее. Пока я ездила на подготовительные курсы в Красноярский университет, Маша проводила время на дискотеках, пила, знакомилась с парнями и держала маму в курсе событий. Мама давала ей советы по поводу устройства личной жизни и однажды даже отвела к гадалке.
После этого похода Маша таинственным шепотом сообщила мне, что гадалка предостерегала ее от неверной подруги, которая мешает ее успеху в отношениях.
Кажется, я тогда смеялась до боли в животе, а надо было, наверное, как-то помочь. Но я не хотела помогать тому, кто сам не готов дать отпор. Я вообще не хотела помогать, я хотела уехать и жить своей новой интересной жизнью.
Я прошла первый, наименее крутой участок лестниц, ведущих с Набережной к ж/д вокзалу, остановилась на виадуке через пути – не могу сказать, что устала, но сейчас идти было почему-то сложнее, чем обычно. Обычно я могла за полчаса легко дойти от Набережной до дома у Слаломной горы, а это два противоположных конца Дивногорска и сплошной подъем. Но это «обычно» было тогда, когда я здесь жила, а сейчас город явно давал понять, что больше так не получится. Воздух как-то потяжелел, стал похож на воду, и теперь нужно прилагать больше усилий, чтобы плыть через него.
Время пошло еще медленнее, чем всегда, сквозь его плотность я пыталась нащупать, когда именно началась Машина смерть. Не для Маши, а для меня, про Машу я могла только догадываться.
Наверно, она началась тогда, в десятом классе. В какой-то момент, глядя на Машу, я точно подумала: «Ну все, Машка, пора мне с тобой попрощаться, потому что через много-много лет ты умрешь. Ты не расстраивайся, это произойдет еще не скоро, я, кстати, тоже умру, но сейчас это неважно, ведь сейчас я должна прочувствовать твою смерть».
Может, Маша захотела бы спросить: «Ну а какого хрена сейчас-то? Я же жива, и дискотека в конце недели!»
А я бы ей ответила что-то вроде «Не знаю, у меня просто сложные отношения со временем, и мне заранее грустно оттого, что произойдет через много лет» или «Не знаю, Маш, может, я просто вижу, что стану мразью и потом мне от твоей смерти больно не будет, поэтому и пытаюсь оплакать тебя заранее, пока мое окно эмоциональных возможностей не захлопнулось».
Я очень хочу вспомнить конкретный момент, чтобы убедиться, что тогда мне и правда было больно так, как бывает, когда кто-то умирает, хотя живая Маша стояла передо мной, пила пиво и таскала из пачки мои чипсы. Я надеюсь, что так и было, что мой первый вариант ответа на воображаемый вопрос Маши «Какого хрена?» был верным, потому что прямо сейчас, когда Маша действительно умерла, больно мне не было, мне даже было не особо грустно, и это пугало.
Все эти годы я не интересовалась тем, что происходило с Машей, но теперь мне хотелось узнать, что же именно с ней произошло. Мертвая Маша интересовала меня больше, чем живая.
В этом было что-то неправильное, что-то, что делало меня похожей на отца. Он тоже интересовался мертвыми больше, чем живыми: матерью, лежащей в могиле на дне водохранилища, – больше, чем своими детьми; правителями, сгнившими десятки лет назад, – больше, чем женой; идеями – больше, чем окружающими его людьми. В нашей семье процветала потомственная некрофилия, я бы даже сказала, некрофилия на высшем уровне, потому что забота о мертвых и безразличие к живым пронизывали собой все, что я знала. Мертвецы будто стали новыми детьми, только идеальными. Они не мерзнут, не хотят есть и спать, они покорны и будут делать то, что им скажут, просто потому, что времени у них предостаточно и совсем неважно, чем его занимать. Мертвецы появляются тогда, когда нам удобно, например на 9 Мая, и так же быстро исчезают в никуда. Не о таком ли ребенке мечтает каждый родитель?
