– Спасибо. Я просто есть тогда не хотела.
– Ну сейчас хоть поешь. Жалко вас, молодых…
Я жевала хлеб, стараясь удержаться от слез. Жалко было всех – и молодых, и старых.
Утром меня ждал сюрприз в виде баночки для анализа мочи на тумбочке. Борясь с ватными от таблеток конечностями, я побрела в туалет. В туалете ничего не изменилось – большая часть унитазов по-прежнему была занята зрителями. Потоптавшись немного на пороге, я поняла, что кино показывают интересное и уходить никто не собирается.
Я нависла над унитазом и постаралась наполнить банку, но ничего не получилось. Чужие любопытные взгляды сверлили мое нелепо изогнувшееся тело. Я чувствовала себя голой, да я и была голой, причем только наполовину, а это даже хуже. Наверное, из-за этого поссать никак не получалось, но при этом хотелось очень сильно. В голову полезли мысли, что со мной что-то не так, что теперь мне поставят катетер и я буду мочиться через трубку.
Вручив медсестре пустую банку, я расплакалась от идиотизма ситуации.
Я думала, медсестра разорется, но вместо этого она пошла разгонять туалетных зрительниц, и мне снова стало стыдно из-за того, что я недостаточно больна.
– Иди, я покараулю, – сказала медсестра, встав у двери.
Возвращаясь назад по коридору, я услышала крик санитарки из четвертой палаты:
– Какие тебе на хрен колготки?! Чтобы ты опять вешаться на них начала! Щас трусы еще заберу, будешь голая лежать – жопой светить!
Стало больно, но не слишком, пелена таблеток защищала меня, делала чуть более равнодушной. «Почему на меня медсестра так не орала? – подумала я. – Видимо, потому, что я недостаточно больная и не ветеран».
После завтрака выяснилось, что все, кто не делал флюорографию, должны отправиться в больницу Дивногорска на обследование. Мне, как новенькой и необследованной, нужно было ехать в обязательном порядке.
– Ну а вдруг у тебя туберкулез, нам тут эпидемия не нужна, – ответила на мое слабое сопротивление медсестра.
«Ладно, прокачусь – лучше, чем в палате сидеть», – решила найти плюсы я и стала ждать, когда мне вернут верхнюю одежду.
Санитарка втащила в палату пару огромных мешков и стала извлекать из них безразмерные болоньевые куртки, советские лыжные шапки и трико.
– Выбирай, – сказала она мне.
– А где моя одежда? – предчувствуя неладное, спросила я.
– В своей одежде дома ходить будешь, – грубо ответила санитарка. – Выбирай из этой.
Я в красках представила, как в этих казенных нарядах появлюсь в дивногорской больнице в компании пациенток психушки и обязательно встречу кого-нибудь знакомого. Стыд навалился сразу с двух сторон: с одной – было стыдно, что кто-то увидит меня в такой компании, с другой – стыдно было перед пациентками из-за того, что я их стеснялась.
– Я не буду надевать чужую одежду.
– Да что ты говоришь? – огрызнулась санитарка. – А я говорю, наденешь как миленькая, нашлась тут принцесса.
– Я не буду это надевать, – как можно более спокойно повторила я.
– Не будешь, так мы тебя насильно оденем. Ирка, иди сюда! – закричала санитарка, подзывая подмогу.
Мысль о том, что меня сейчас скрутят и оденут насильно, вызвала смешанные чувства. С одной стороны, захотелось ебнуть санитарке чем-нибудь тяжелым, с другой – было страшно, потому что я – почти бесправная пациентка психбольницы, с которой можно делать что угодно. Например, насильно натянуть синие рейтузы, куртку пятидесятого размера и придурочную шапку петушком, пнуть ногой, а потом сказать, что я это все выдумала. Неудивительно, что кому-то потом хочется вешаться на колготках. Правда, мне, скорее, захотелось придушить ими санитарку. По-настоящему захотелось.
– Я уже делала флюорографию в этом году, – обратилась я к медсестре.
Она была настроено дружелюбнее, но не хотела нарушать правила.
– И где заключение? – спросила она.
– Дома у мамы, разумеется. Давайте я ей позвоню?
Медсестра замялась.
– Ну, звонить тебе пока нельзя, врач не разрешала.
– Пусть сама тогда позвонит. Нельзя же лишний раз меня облучать, – нашлась я.
– Нельзя, – согласилась медсестра. – Ладно, сиди пока.
Не получившая своих пяти минут насилия санитарка зло зыркнула на меня и убралась в другую палату. Пока она ходила туда-сюда, мешок с одеждой распотрошила крошка Надя. В отличие от меня, ей все нравилось. Я снова почувствовала себя мразью.
Почти весь день я спала. Таблетки позволяли мне засыпать даже под бормотания, крики, скрип кроватей, звуки чужой ходьбы – под все то, что всегда выдергивало меня из забытья и заставляло быть настороже.
Вечером, после ужина, нескольких человек из палаты позвали в столовую – получать передачки. Я подумала, что медсестра ошиблась, позвав меня, потому что никто ко мне не приходил. Тем не менее я получила свой пакет с печеньем, фруктами и соком.
– А кто его принес? И почему меня не позвали?
– Мама твоя принесла, – ответила медсестра, проигнорировав вторую часть вопроса.
Есть как-то сразу расхотелось. Мама что, приезжала в психушку и не захотела со мной увидеться? Или она хотела, но ее не пустили? Я не знала, какой вариант казался более страшным. Наверное, все-таки первый.
