Никакого намека на кабинки не было, голые, ничем не прикрытые унитазы стояли в ряд. На двух из них сидели женщины, и мне показалось, что сидят они здесь уже очень долго. «Могу еще потерпеть», – решила я и включила воду, чтобы хотя бы помыть руки. Вода была ледяная и, как я ни крутила кран, теплее не становилась.
Вытерев руки о футболку, я пошла к медсестре.
– А воду горячую надолго отключили?
– Ах ты ж господи! – медсестра закатила глаза. – Нет здесь горячей воды.
– Как так нет?
– А вот так. Не положено, – ответила медсестра.
– А душа тоже нет? – предчувствуя плохое, спросила я.
– Ох, деточка, нет здесь никакого душа.
– А как мыться тогда? – не унималась я, попутно представляя, как покрываюсь прыщами и начинаю вонять.
– Для лежачих мы здесь ванну нагреваем, а остальные моются в бане раз в неделю.
– Раз в неделю, – зачем-то повторила я. И тут же почувствовала себя совершенно здоровой.
За стенами барака раздался металлический грохот. «Электричка», – догадалась я. Из палат понеслись крики:
– Инна Михайловна! Инна Михайловна едет!
– Это кто? – спросила я медсестру.
– Так завотделением же. Она всегда этой электричкой из Красноярска приезжает.
«Видимо, она хорошая, раз ее так приветствуют, – подумала я. – Или наоборот – и эти крики не радость, а предупреждение о надвигающейся опасности».
– Инна Михайловна у нас хорошая, – будто прочла мои мысли медсестра. – Ты, главное, от нее ничего не скрывай.
– Зачем мне что-то скрывать? Я же за помощью сюда пришла.
Медсестра снисходительно улыбнулась, будто хотела сказать: «Да все вы так говорите».
Чем ближе подходило время приема у завотделением, тем здоровее я себя чувствовала. По-настоящему больных людей не должны волновать вопросы туалета и отсутствия душа. Меня они волновали сильно. Я все яснее понимала, что ошиблась, решив лечь в дурку.
Своими опасениями я поделилась с Инной Михайловной.
– Ну нельзя просто так взять и выписаться в тот же день, что и поступила, – строго сказала она. – Мы тебе место выделили, медикаменты, план обследования составили. Полежишь, обследуешься – ничего страшного не случится. Таблеточки я, кстати, хорошие подобрала – это антидепрессанты нового поколения, очень мягкие, с ними даже машину водить можно.
«Ага, воображаемую, по коридорам психушки», – зло подумала я.
– Таблетки я и дома могу пить.
– Да неужели? – Инна Михайловна просверлила меня взглядом. – А если ты их дома наглотаешься, что тогда?
– Да не буду я этого делать, – возмутилась я.
– А вот история болезни твоя об обратном говорит. Самоповреждения, суицидальные мысли. В общем, думаю, ты меня поняла.
Кое-что я действительно поняла: я оказалась в полной власти людей, которые меня не слушали, не верили мне и готовы были использовать любое неосторожно сказанное мною слово. Скорее всего, все было совсем не так кошмарно, как представлял мой мозг, но страх от нахождения в закрытом учреждении, где у меня не было права распоряжаться собой в том объеме, в каком я привыкла, отбрасывал на все окружающее чудовищные тени.
Дальше мы говорили о моем детстве, ситуации в семье и о том, как я себя чувствую.
Инна Михайловна заявила, что моей отец – типичный психопат, и у меня не возникло желания с ней спорить.
Я честно сказала, что мне все время хочется плакать, а иногда бывает очень страшно. О том, что иногда мне хочется бить людей, я умолчала. Идя на прием, я собиралась поговорить и об этом, но сейчас поняла, что психбольница – не то место, где стоит признаваться в таких вещах.
– Душа умерла или замерла? – неожиданно спросила меня Инна Михайловна на прощанье.
– Замерла, – быстро вычислив правильный ответ, сказала я. Приготовившись к вопросу, чем отличается камень от кирпича, я застыла в дверях.
Но Инна Михайловна ничего не сказала – видимо, вопрос про камень она заготовила для кого-то другого.
За час до обеда пациентки оживились. Женщины и девушки сновали туда-сюда, и благая весть о том, что же сегодня будет на второе, летела из палаты в палату.
Есть мне не хотелось (особенно капусту с рыбой), но я решила, что отказываться от еды в таком месте – неблагоразумно.
Наконец время обеда настало, в коридоре затопали.
– Сначала есть идут ветераны, потом – все остальные, – кричала медсестра.
– Ветераны? – спросила я у Татьяны. – Отечественной войны?
– Ой, нет, что ты. – Татьяна заулыбалась. – Ветеранами здесь называют тех, кто постоянно в психбольнице живет.
Видя мое непонимание, она объяснила:
– Ну от кого-то родственники отказываются, а кто-то сразу после детского дома сюда отправляется и уже не выходит.
– Это ужасно, – сказала я.
– А ты что думала? Здесь у каждой женщины своя трагедия, – Татьяна вздохнула. – Вон Валюшка из первой палаты на три года тебя всего старше, а всю жизнь по психушкам кочует. А все потому, что родителей нет, некому о ней позаботиться, – говоря это, Татьяна с едва заметным осуждением глянула на меня. Стало стыдно.
