Брать с собой еду в палату медсестры запретили. «Это расстроит других пациенток, они начнут попрошайничать, воровать и прятать», – объяснили мне в ответ на мои вопросы. Я вспомнила, что в летних лагерях дети всегда делили привезенную родителями еду, мы жевали ее ночью, после отбоя, в темноте и чувствовали себя абсолютно довольными. Делиться едой было какой-то почти потребностью, а тут нельзя сделать даже этого. На минуту возникла мысль рассовать печенье по карманам и угостить бессемейных ветеранов, я быстро оглядела столовую и, не заметив медсестер, уже хотела воплотить свой план, но передо мной неожиданно возникла крошка Надя. Видимо, она пробралась в столовую, воспользовавшись временным отсутствием контроля.
– Угости меня чем-нибудь, девочка, – попросила она.
Восьмилетняя девочка в теле взрослой женщины просила печенье у девочки, у которой есть не только печенье, но и родители, квартира, учеба в университете и жизнь, в которой она может просто идти куда ей хочется. Идти в буквальном смысле, а не в метафорическом: влево, вправо, в лес, на гору, к реке, а не только прямо по узкому коридору.
В эту ночь поспать так хорошо, как в прошлую, мне не удалось. Может, я выспалась днем или организм начал свыкаться с таблетками, а может, я начала ощущать не только свою, но и чужую боль. Она металась между кроватями, билась о стены, ворочала тела под одеялами. Действия таблеток хватало только на мою собственную, но с чужой болью они не могли поделать ничего, вот ее-то я и чувствовала с каждым сонным шепотом, вскриком или скрипом кровати. Я ощущала себя не жертвой и не палачом, а бессмысленным свидетелем, который просто пялится и пялится на чужое горе и ничем не может помочь. Казалось, только от этого ощущения можно по-настоящему, полноценно сойти с ума. Получить свое законное здесь место.
На следующий день врач объявила, что ко мне пришли. Я заглянула в предбанник у входа, ожидая, что сейчас увижу мать, но вместо нее увидела отца и сестру. Присутствие сестры меня не удивило, она бы точно не упустила шанс побывать в психбольнице не в качестве пациента. Думаю, она даже взяла выходной на работе или отложила какие-нибудь важные дела, чтобы иметь возможность как следует здесь все рассмотреть. А вот присутствие отца было странным, он всегда держался подальше вообще от любых больниц, а уж тем более от психиатрических.
Врач вышла в предбанник вместе со мной, и я испугалась, что она так и будет здесь торчать и следить за тем, что я говорю родственникам. Но она просто сухо поздоровалась с отцом и сообщила, какие таблетки я принимаю. «Наверно, ей хочется посмотреть на отца, – догадалась я, – проверить, так ли он ужасен, как я рассказывала».
Какое-то время завотделением и отец смотрели друг на друга как два делящих территорию хищника. Я с удивлением заметила, что отец явно нервничает. Его голос звучал почти заискивающе, когда врач спрашивала его о чем-то. Вместе с тем было ясно, что он злится: его губы побелели, а глаза почти не двигались. Если я правильно понимала своего отца, то сейчас он был просто в бешенстве оттого, что всем здесь заправляет женщина и что ему, отцу, следует ее опасаться.
– Жуткая женщина, – сказала сестра, когда завотделением наконец ушла.
Отец неопределенно хмыкнул.
– Да не особо она жуткая, – ответила я, – но мне здесь плохо. Здесь по-настоящему сумасшедшие люди лежат, мне страшно.
Мне тут же стало стыдно за свои слова, но, с другой стороны, нужно было, чтобы меня отсюда забрали, иначе я тоже стану по-настоящему сумасшедшей.
– Да тут, смотрю, не только психи, но еще и зэчки лежат, – перебила меня сестра.
– С чего ты взяла?
– Ну я видела, там, на улице, тетка-цыганка забор красила, повадки у нее прямо зоновские. От тюрьмы, наверно, косит здесь, – принялась фантазировать сестра.
– Возможно, – ответила я. – Точно сказать нельзя.
– А с тобой, кстати, нормально обращаются?
– Со мной – нормально. Но с большинством пациентов, кажется, нет.
– А что такое? Электрошок, душ Шарко? – собрала сестра все известные ей стереотипы.
– Да тут вообще душа нет. И горячей воды тоже.
– Отсутствие душа – это хуже, чем электрошок, – возмутилась сестра. – А мыться-то как?
– Раз в неделю в бане.
– И твой раз в неделю, очевидно, еще не настал, – сказала сестра, брезгливо рассматривая мои грязные волосы.
– Как видишь, – ядовито улыбнулась я.
– Мне здесь страшно. Вы можете меня забрать? – обратилась я к отцу.
– Вижу, что страшно, – с неожиданным пониманием ответил он.
– Попробуй сначала договориться, чтобы меня на выходные отпустили. Все равно здесь в выходные врачей не будет, процедур тоже, а дома я хотя бы помыться нормально смогу.
– Договорюсь, – пообещал отец.
На меня он не смотрел, все разглядывал внутренности деревянного барака, как будто они напоминали ему о чем-то.
