На первом месте всегда был отец – его я убивала и калечила бессчетное количество раз. Дальше в иерархии шли незнакомые и чем-то угрожавшие мне мужчины. Иногда среди них появлялись знакомые, которых нужно было проучить. Гораздо реже в снах возникали знакомые и незнакомые женщины. Их я почти никогда не убивала, а только била. Мне никогда не снилось, что я убиваю детей и животных, и это внушало надежду.
Романтические отношения я себе больше не позволяла, да и не особо хотела, но вот от дружеских отказаться было сложнее. Они представлялись более безопасными и необходимыми, ведь странно в двадцать пять лет жить совсем без друзей. Я была уверена, что мне точно не захочется ударить подругу, но тут возникла другая проблема. Мне стало казаться, что люди чувствуют, что со мной что-то не так, и даже если дружба начнется, то очень скоро потенциальная подруга непременно разглядит то, что я так старательно пытаюсь спрятать. Из-за этого страха быть раскрытой я часто вела себя неловко, боялась говорить напрямую, боялась шутить так, как мне хотелось, боялась показаться слишком странной или злой.
Вместе с тем мой детектор абьюза работал безотказно, и несостоявшиеся подруги часто удивлялись, когда я предупреждала их о том, что вот от этого парня точно стоит держаться подальше, потому что он настоящий монстр. «Тебе-то откуда знать?» – недоумевали они. А я не могла им сказать, что знаю это, потому что сама – такая же.
Я возвращалась с Машиной картиной под мышкой тем же путем, которым пришла в школу. Меня не смущало ни отсутствие фонарей, ни неожиданно возникавшие бордюры, ни заросшая тропинка. Картина била меня по бедру, но это было скорее приятно. Создавалось ощущение, будто я иду по темному Дивногорску не одна, а вместе с лучшей подругой и она то и дело легонько ударяет меня своей большой сумкой. Не знаю, можно ли полюбить человека после его смерти, но я очень хотела полюбить Машу. И даже если это не любовь, а только надежда на нее, меня это устраивает.
За нами по пятам, я уверена, шел отец, он всегда ходил где-то рядом, но то, что я чувствовала сейчас, отгоняло его, не позволяло приблизиться вплотную. Я долго старалась не быть его дочерью, но теперь понимаю, какими смешными были мои попытки. Отца, так же как гражданство при рождении, не выбирают. Пять минут назад я окончательно дала себе согласие на то, что я – его дочь. Согласие – не то же самое, что признание: я, разумеется, понимала, что я – биологическая дочь своего отца, но соглашаться на такое родство не хотела. Я прятала его в самый темный угол и старалась не вспоминать и не трогать, потому что, если тронуть, сразу станет стыдно.
Согласие с тем, что ты дочь своего отца, может быть довольно шокирующим, если твой отец не милый седеющий старик, никогда не поднявший руки ни на одно живое существо, а маньяк-убийца. И вместе с тем согласие может быть освобождающим.
Возможно, я не властна над отцовскими генами, сидящими во мне, но я властна над его словами, звучащими в моей голове. Отец всегда велел скрывать и молчать, и я молчала. Носила с собой это молчание в карманах, как камни из Енисея, пока они не утянули меня на дно реки, из которой я взяла их. Молчать под водой смысла нет – все равно нахлебаешься. Но, в отличие от отца, у меня есть понимание того, зачем мне хлебать эту воду.
Кофе оказался со вкусом Енисея, я купила его в кафе отеля и теперь стояла и караулила сестру у выхода в конце рабочего дня. По ее тону в телефоне я поняла, что если сестра доберется до квартиры, то у нее тут же появится куча дел: мытье полов, сортировка вещей в шкафах, протирание пыли со всех горизонтальных поверхностей, – ей будет не до разговоров. Я рассчитывала перехватить ее здесь, у Слаломной горы, безо всяких предупреждений и подготовок.
В августовских сумерках маленький отель, предназначенный для горнолыжников, выглядел одиноко и грустно – окна были темными во всех номерах, только первый этаж сиял неуместной новогодней иллюминацией.
Часть окон смотрела на Дивногорск, окна с другой стороны – прямо в лес. Казалось, если пройти отель насквозь, то выйдешь сразу в гуще зловещей сине-зеленой тайги.
Я ходила вокруг небольшого бассейна, такого же невостребованного, как и замершая до ноября канатная дорога. Лето почти закончилось, а зима не наступила, отель и Слаломная гора терпеливо ждали своего часа, а я ждала, когда закончится последний рабочий час сестры.
Одно лицо горы уже успело посереть, другое сияло от заходящего солнца, третье я не видела, оно, как всегда, было скрыто за деревьями. Мне хотелось поговорить с сестрой именно в этом месте, а не в стенах квартиры. Казалось, большое пространство способно растворить те слова, которые я собиралась произнести, сделать их менее концентрированными и страшными.
