Под сенью чайного листа [litres] полностью

Я расстилаю коврик и сворачиваюсь калачиком, защищая дочь. Как только рассвет озаряет небо, я встаю. Все болит, тело просит отдыха, но нужно двигаться дальше, если я хочу дать малышке Янье шанс вырасти. Горы по-прежнему крутые, непригодные для жизни, но чайные плантации следуют изгибам склонов и тянутся вверх, пока не исчезают в утреннем тумане. Крестьяне победили природу, так и я должна победить физическую боль и слабость.

Когда солнце поднимается высоко, горная тропа становится шире, я слышу грохот и выхожу на грунтовую дорогу, по которой в одну сторону едет грузовик, в противоположную – трактор, и туда и сюда бредут люди с товарами. Я должна как-то отметить это место, если хочу вернуться домой. Груда камней на обочине не подойдет: вдруг кто-то или что-то ее снесет? Я пытаюсь отыскать какой-то ориентир, но не обнаруживаю ничего приметного, отличного от того, что попадалось мне на глаза все утро. Тогда я беру одну из тряпок, которые дала мне А-ма, и привязываю ее к ветке. Пожалуйста, пусть этого будет достаточно, чтобы указать мне верный путь!

Я выхожу на дорогу, не зная, куда идти – налево или направо. Спрашиваю у женщины в одежде народности дай, которая тащит корзину с кукурузными початками, как пройти в Мэнхай.

– Мы тоже туда, – отвечает она. – Если хочешь, иди с нами.

Мне спокойнее рядом с людьми из горного племени, пусть незнакомыми, но все же своими, потому что на каждом шагу меня ждет что-то совершенно новое. У гор теперь пологие склоны, меняются и выращиваемые культуры. Невероятно высокие чайные плантации остались далеко позади. Вместо них аккуратными рядами возвышаются незнакомые мне деревья. Теперь, когда я останавливаюсь, чтобы сделать зарубку ножом А-ма, из стволов сочится густая белая слизь, похожая на кровь. Женщина из племени дай говорит мне, что это каучуковые деревья.

– Съедобные? – спрашиваю я.

Она смеется и качает головой. Я вижу дома, которые не похожи ни на один в горах – они сделаны из камней, глиняных кирпичей и какого-то гладкого серого материала. Затем передо мной предстает первое двухэтажное здание. А потом меня ждет самое поразительное зрелище. Высоко-высоко над моей головой. Первый в моей жизни самолет.

Янье вздрагивает и кричит, как птичка. Я прощаюсь с женщиной дай и отхожу в придорожную тень, разворачиваю девочку и, примостив чайный блин на земле, подношу ее к груди. Молоко еще не пришло, но она все сосет и сосет – моя дочь очень сильная, и ей понадобится мужество, чтобы пережить то, что грядет. Мои внутренности пульсируют, сжимаясь и разжимаясь. Мне приходится кусать губы от двойной боли, и все же то, как она смотрит на меня… Ее глаза такие ясные… Когда девочка засыпает, я заворачиваю ее, стараясь проделать все так, как показывала А-ма. И выхожу на дорогу.

Через два часа, с наступлением темноты, мы входим в город. Пыль вздымается и клубится, когда по грунтовой дороге проносятся автомобили, грузовики, мотоциклы, тракторы; повсюду снуют повозки, запряженные ослами и лошадьми, велосипеды и множество людей. Я окутана отчаянием, будто коконом, но даже теперь это зрелище меня поражает, а когда я впервые слышу гудок, чуть не падаю в обморок от страха. Почти все одеты как учитель Чжан – френч и кепка, но некоторые мужчины носят серые брюки, белые рубашки, серые пиджаки и вязаные жилеты. Это тоже похоже на униформу. То тут, то там я замечаю похожих на меня людей – представителей горных племен, которых сразу можно узнать по вышитой одежде цвета индиго и особым головным уборам, обозначающим нас как буланов, дай или акха.

Я вижу все то, о чем читала в школе: жилые дома, бензоколонки, магазины одежды, рестораны. Рестораны! Представьте себе, что вы идете в такой магазин, садитесь, говорите торговцу, чего вы хотите, а он вам это приносит! Но больше всего меня настораживает и завораживает электрический свет. Белые огни. Желтые огни. Оранжевые и красные огни. Зеленые огни. Сияющие здания. Освещенные дороги. Злые глаза машин.

Я остаюсь на главной дороге, опасаясь, что, свернув с нее, никогда не найду пути домой. Как найти приют, я без понятия. Я окружена незнакомцами в месте, которое не могло привидеться даже в кошмаре. Я голодна. У меня болит между ног. Я ослабла после родов и долгой ходьбы. Ни в коем случае нельзя попасться, поскольку для ханьцев то, что я планирую, противозаконно. Я слышала о тюрьмах, колониях и трудовых лагерях – а кто не слышал? – но ни один акха никогда не возвращался из этих мест. Во всяком случае, я таких не знаю.

Передо мной встает образ А-ма: как она смотрит на горы перед тем, как вручить мне нож. Как стискивает зубы… Злость. Мужество. Самопожертвование. Это и есть материнская любовь. Это то, что я должна найти в своем сердце.