Под сенью чайного листа [litres] полностью

Я подхожу к узкой дороге, разделяющей квартал. Она тоже грунтовая, но пустынная. Я пробираюсь в тень и сажусь, прислонившись спиной к стене и спрятавшись за выброшенной картонной коробкой. Отсюда я могу незаметно наблюдать за улицей. Наверняка всем этим людям нужно поспать. Я съедаю несколько рисовых шариков, запиваю их водой и снова занимаюсь Янье. Рассказываю ей все, что могу, о законах акха, о ее а-ма и а-ба, о ее родословной и о том, что значит однажды стать женщиной. Говорю, что всегда буду любить ее. Что буду думать о ней каждую минуту своей жизни. Я шепчу ласковые слова в ее маленькое личико, и она проникновенно смотрит на меня. Ее крошечная рука сжимает мой указательный палец, обжигая мое сердце и навсегда оставляя на нем шрам.

Позже меня будит ее плач. Я не знаю, сколько времени прошло, но чувствую, что в тишине уже занимается рассвет, хотя ночь еще туманна и непроглядна. Пора действовать. Из моих глаз льются слезы. Я убеждаюсь, что дочь хорошо завернута в одеяльце, а чайный блин надежно закреплен, и кладу малышку в коробку. Она не плачет. На углу я смотрю в обе стороны. Слева, вдалеке, приближаются две женщины – сметают пыль с поверхности грунтовой дороги метлами из длинного тростника, водят ими медленно из стороны в сторону. Вжух-вжух-вжух. Я выхожу, поворачиваю направо и бегу вперед. Миную еще две улицы, обе пустынные. Все это время я шепчу: «Твоя мама любит тебя. Я никогда тебя не забуду».

Я ставлю картонную коробку на ступеньки какого-то здания. Слова кончились. Нужно прятаться, и я бегу до следующего угла, сворачиваю направо, потом снова направо, мчусь до следующего угла и оказываюсь на краю главной улицы. Женщины, мерно орудуя метлами, приближаются. Вжух-вжух-вжух. Я перебегаю улицу и прячусь на другой стороне, чтобы видеть оставленную картонную коробку. Ее стенки подрагивают. Похоже, малышка зашевелилась, обнаружив, что меня нет. И тут раздается горестный вопль, прорезающий темноту.

Обе женщины отрываются от своей работы, навострив уши, как звери в лесу. Пронзительный плач оглашает спящие окрестности. Женщины бросают метлы и бегут. Они не замечают меня, но я вижу их отчетливо – две старухи с лицами, похожими на гнилую мушмулу. Они падают на колени по обе стороны от коробки. Я слышу их кудахтанье, обеспокоенное и в то же время успокаивающее. Одна берет на руки ребенка, другая озирается по сторонам. Я не слышу, о чем они говорят, но интонации вполне уверенные, похоже, подобная ситуация им не в диковинку. Не раздумывая женщины движутся в ту сторону, откуда пришли, то есть ко мне.

Я отползаю подальше в тень и смотрю им вслед, дожидаясь, пока они не доберутся до своих брошенных метел и не пойдут дальше. Тогда, покинув безопасное укрытие, я спешу за ними, перебегая от одного дверного проема к другому. Они подходят к одному из зданий – я проходила мимо него совсем недавно. Женщина, прижимающая к себе Янье, покачивает ее и похлопывает по спинке. Ее товарка стучит в дверь. Зажигается свет. Дверь распахивается. Начинается и затихает короткий разговор. Ребенка отдают, дверь закрывается, две старухи возвращаются к своим метлам. Я крадусь к зданию. На его двери висит табличка: «Институт социального обеспечения города Мэнхай».

Я остаюсь неподалеку до восхода солнца. Бакалейщики выставляют на тротуар корзины с овощами. Парикмахеры открывают двери своих цирюлен. Дети идут в школу, держась за руки. Дверь в Институт социального обеспечения остается закрытой. Слезы душат меня, но делать нечего. Я начинаю долгий путь обратно на гору Наньно.

Я заблудилась всего несколько раз. Почувствовав, что больше не могу сделать ни шагу, решилась зайти в лес и поспала, сжимая в руках нож А-ма. И на следующий день добралась до древней рощи, где ждала меня А-ма. Слез уже нет. С этого момента нельзя, чтобы кто-то увидел мою печаль. Одиночество накрывает меня с головой, я будто тону…