Под сенью чайного листа [litres] полностью

Слезы текут по моим щекам, капают с подбородка на лицо дочери. Она моргает и на секунду прекращает сосать.

– Может, хоть в этот раз законы ханьского большинства нам на руку, – продолжает А-ма. – Политика одного ребенка на нас не распространяется, но, предположим, ты отдашь ее – как это делают многие ханьки, родившие нежеланную дочь. Я слышала, такое случается…

Да, так говорят, но правда ли это? Разве способна мать отказаться от своего ребенка? Посмотрите на меня. Я не смогла сделать то, что предписывал закон моего народа! А если и ханьки не в силах исполнить то, что велит им китайский закон?

Но когда я говорю об этом А-ма, она отвечает:

– Это единственная надежда для тебя и ребенка. Мы должны попытаться!

– Но где мне ее оставить? – Мой голос дрожит. Если бы кто-то на горе Наньно обнаружил брошенного в лесу младенца, он сразу бы понял, что это человеческий отброс, просто у отца не хватило духу довести обряд до конца. Тогда незнакомец обязан довершить начатое или проследить за этим. Закон акха непреложен, когда речь идет о человеческих отбросах.

– Есть место, о котором мне говорили женщины, занимающиеся планированием семьи, в пункте сбора чая… – А-ма четко произносит слово на путунхуа. – Сиротский приют. В Мэнхае…

– Мэнхай? – Это ближайший большой город, где находится чайная фабрика, туда я умоляла Саньпа отвезти меня. Я знаю совсем немного людей, бывавших в этакой дали: это кочующие торговцы, учитель Чжан – проездом, когда его послали учиться у крестьян, господин Хуан, его сын и их водитель.

– Говорят, до него около двадцати километров, или день пути на повозке, запряженной лошадьми, – говорит А-ма. – Обернешься за три дня.

Мы разрабатываем новый тайный план. Исполненный, он защитит мою репутацию, если я надеюсь когда-нибудь выйти замуж, и убережет от позора А-ма, повитуху и достойную женщину, которая до сих пор считалась идеалом акха.

Когда она уходит домой за продуктами, я смотрю в лицо своей дочери и говорю ей, как сильно я ее люблю, надеясь, что мои слова просочатся в ее плоть, кровь и кости и останутся в ней навсегда.

– Ты родилась в день Петуха, – нежно шепчу я. – Это замечательно, потому что ты всегда будешь знать, когда восходит и заходит солнце. – Я твержу ей, как мне жаль, что я не смогу жевать для нее пищу, когда ей исполнится четыре месяца, или, когда подрастет, вдоволь кормить рыбой, чтобы она стала искусной в рыбной ловле. – А если тебе покажется, будто приближается дух, помни: на него надо плюнуть, ведь духи боятся слюны, она поражает их проказой.

Я учу дочь распознавать, как отличить шелест ветра в ветвях деревьев от звуков пробирающегося по тропе животного, задевающего кусты и лианы, как смотреть на небо и по количеству звезд определять, будет ли на рассвете дождь, туман или роса, и самое главное: как найти свое место в мире.

– От моей а-ма ко мне и от меня к тебе, знай, что у каждого растения, животного и пылинки есть душа. Ты должна делать правильный выбор, чтобы мир оставался в равновесии. – Пробормотав эти слова, я настороженно жду, что дух спустится и высосет дыхание прямо из моих легких в наказание за то, что я сохранила жизнь дочери, а не отправила ее в великое озеро кипящей крови.

Спустя несколько часов А-ма возвращается с корзиной для сбора чая, пристегнутой к спине. В гроте, где мы будем защищены на протяжении всей ночи, она разбивает лагерь. Распаковывает чистую одежду, а также тряпки, которые можно сунуть между ног, чтобы впитывали кровь. Для девочки она принесла пеленки, в том числе чепчик с амулетами.

А-ма осматривает место, где появился на свет ребенок. У меня кровотечение, но не слишком обильное. Мне не понадобились ни опиум, ни припарки, но я измучена тем, что долгие месяцы скрывала свою беременность, родами и разочарованием от того, что Саньпа не вернулся вовремя. Я лежу на боку, прижав к груди Колючку. Луна освещает деревья, рассыпая по роще тени от листьев. Если бы дочь могла запомнить этот момент!..

К моему пробуждению А-ма уже развела костер и нагрела воды. Утром я чувствую себя гораздо хуже физически: боль, усталость, пустота. В меня словно вселился дух: потерянный, недоумевающий, но полный решимости совершить свои злодеяния.

Пока я ем, мама держит Колючку.

– Посмотри вокруг, – воркует она, обращаясь к малышке. – Это материнское дерево. А это сестринские. Возможно, ты никогда больше не увидишь это место, но оно принадлежит тебе по праву. В этой земле течет наша кровь. Она питает эти деревья. Ты – часть их, а они – часть тебя. – А-ма делает паузу, прежде чем продолжить: – Церемония наречения не состоится, поскольку ни твой отец, ни один из твоих дедов не могут совершить этот обряд. Ты будешь жить вне традиций акха, но возьмешь с собой два подарка, когда сегодня покинешь нашу гору.

А-ма смотрит на меня, привлекая мое внимание. Я опускаю миску и обращаюсь в слух.

– Во-первых, я нарекаю тебя Янье. Ты первая дочь моей единственной дочери Лиянь – Янье.