Под сенью чайного листа [litres] полностью

По плану я должна действовать быстро. Но я смотрю на дочь, лежащую на коврике. Пуповина все еще тянется от ее живота к моим внутренностям. Она покрыта белым воском, защищавшим ее внутри моего тела, измазана кровью и испещрена желтыми нитями, оторвавшимися от материнского дерева. Даже если бы моя малышка не являлась человеческим отбросом, никому бы не позволили взять ее на руки, пока она не заплачет три раза. Но она не плачет. Не машет ручками, а спокойно смотрит на меня. Возможно, потому, что день теплый, а роды были быстрыми. Или она знает, что считается отбросом и ей суждено прожить на земле считаные минуты. Мне говорили, что новорожденные не видят, но если это так, то как же моя дочь может смотреть в глубину моей души?

У меня есть долг, ответственность, но я не двигаюсь. И тут, совершенно неожиданно, А-ма щелкает ногтем среднего пальца по ножке ребенка. Малышка вздрагивает, и ее первый крик прорезает тишину рощи, спугнув птиц с ветвей. Хлопанье их крыльев будоражит воздух вокруг нас. Привычные слова не звучат. Раздается второй раздраженный крик. Потом третий – от отчаянного желания младенца оказаться на руках матери.

И где-то внутри моего существа просыпается нечто настолько глубокое, что я и не подозревала о его существовании, – оно вздрагивает, толкается, пробуждается. Прежде чем А-ма успевает остановить меня, я подхватываю ребенка и прижимаю к груди. Пуповина тянется внутрь меня. А-ма тоже утратила способность рационально мыслить, ею двигает та же сокровенная глубина. Она осторожно протирает лицо ребенка салфеткой. У А-ма такой взгляд, какого я никогда не видела на родах, даже когда она принимала моих племянников и племянниц. Ребенок смотрит на нее в упор, и от этого взгляда становится жутковато. Слезы блестят на ресницах А-ма, а затем стекают по щекам.

– Давным-давно, – начинает А-ма, следуя обычаю, столь же древнему, как и народ акха, но голос ее звучит неуверенно, – свирепый тигр рыскал по горам, вынюхивая запах крови новорожденных. Тигр хватал этих несчастных и пожирал, прежде чем они успевали получить свои постоянные имена. Заглатывал моментально. Без остатка. Рума пытались произнести защитные заклинания. Нима впадал в транс, ища причину неутолимого тигриного голода. Загадочным образом все средства, которые применяли рума и нима, только подстегивали хищника. Он становился все голоднее и голоднее. Близился конец народа акха.

А-ма не должна рассказывать эту историю человеческому отбросу, а я – распахивать рубашку и обнажать грудь. Никто из нас не должен был прикасаться к новорожденной. Есть ли на свете настолько мощная церемония очищения, чтобы вернуть гармонию и стереть наши обиды?

А-ма, более не колеблясь, продолжает:

– Тогда, в деревне, настолько отдаленной, что люди еще не имели одежды и защищались от стихии лишь пальмовыми листьями и размятой корой, женщина вроде меня – повитуха – дала ребенку молочное имя, означавшее «Невкусный для тигра». С того дня этот тигр и все тигры, рожденные от того существа, бежали прочь, гонимые тщательно подобранными молочными именами: «Некусаемый» «Плесневелый рис», «Прогорклый тофу». – Она проводит кончиком пальца по лбу моей дочери. – Твое молочное имя – Колючка чертополоха.

Малышка прижимается к моей груди и нащупывает сосок в поисках капель желтоватого молозива, которое будет питать ее, пока не придет молоко. Какая она безмятежная. Какая маленькая и совершенная. Она сосет с удивительной силой и вызывает спазм, который выталкивает «друга ребенка», то есть послед, из моего тела. Я разжимаю руки, чтобы А-ма могла дотянуться до живота ребенка, перерезать пуповину и перевязать ее. Мы не можем взять «друга ребенка» домой, чтобы похоронить в святилище предков, поэтому А-ма закапывает послед под материнским деревом.

Потом она передает мне кувшин с водой и отходит к краю рощи, оставляя меня наедине с дочерью. Я втягиваю в рот немного жидкости, брызгаю ею на тело Колючки и уголком ткани вытираю ее кожу. Как этот крошечный комочек плоти может быть так мне дорог? Я понимаю всеми своими болящими и ноющими органами, включая жалкое маленькое сердце, что именно поэтому матерям человеческих отбросов запрещено к ним прикасаться или брать на руки.

А-ма возвращается и садится на корточки рядом со мной. Она чистит яйцо и протягивает мне. Онемев, я откусываю кусочек. Теперь я сумею забыть физическую боль от родов, но никогда не смогу избавиться от этой муки. А-ма смотрит мне в глаза, а я в ее. Что мы будем делать? Мои эмоции перемешались. Любовь к дочери. Ужас – вдруг А-ма велит мне использовать смесь золы и рисовой шелухи для убийства малышки? Тревога, – а если А-ма вырвет Колючку из моих объятий и сотворит то, на что у меня не поднимается рука? Я не в состоянии бороться с А-ма за свою дочь, поскольку обессилена после родов. И даже если бы я рискнула и победила…

Я говорю А-ма очевидную вещь.

– Я не могу оставить ребенка… без отца.

– Если ты отнесешь ее в деревню, твой а-ба или один из братьев должны будут завершить… церемонию. Староста, рума, нима и старейшины деревни проследят за этим.