Под сенью чайного листа [litres] полностью

В отсутствие отца, который мог бы выбрать правильное имя, моя дочь никогда не научится перечислять своих предков. Острота сожаления вонзается мне в грудь, четко, жестоко, бесповоротно.

– Во-вторых, – продолжает А-ма, – я дарю тебе самый ценный подарок, который есть у женщин в нашем роду.

Одной рукой она тянется к корзинке, которую принесла с собой, и достает круглый черный блин. Завернутый в рисовую бумагу, он не очень велик – примерно восемнадцать сантиметров в диаметре и два сантиметра толщиной. Чернильные рисунки потускнели от времени. Всю свою жизнь я прожила в одном доме с мамой, но никогда раньше не видела чайных блинов. И, хотя это и неважно, думала, что мы, акха, вообще не изготавливаем такие блины, и тем более не заворачиваем их в узорчатую бумагу. Потому-то чайный мастер У и учил всех в деревне, что нужно делать.

Отвечая на мои невысказанные мысли, А-ма говорит:

– С тех пор как я вышла замуж за твоего а-ба, я прятала чайный блин в самом безопасном месте нашего дома – между семейным алтарем на женской половине и местом, где мы захоранивали последы. Девочка, ты думаешь, что много узнала о чае, когда здесь гостил чужак со своим сыном? Он утверждал, что прибыл сюда, чтобы спасти пуэр от исчезновения! – Даже сейчас она фыркает от отвращения к господину Хуану. – Он ничего не знает. Он ничему не научился. Он искал выдержанный чай? Вот выдержанный чай. Этот блин пережил множество опасностей. Твоя прабабушка прятала его от японцев в тридцатые годы. Твоя бабушка прятала его от революционеров в сороковые годы. На мне лежала ответственность за его защиту в мрачные годы «Большого скачка» в пятидесятых, когда плантации чайных деревьев вырубили и заменили чайными террасами. Нам пришлось отказаться от привычных способов обработки листьев и производить огромное количество некачественного чая на продажу. Мы так много работали, но не ели досыта. Многие умерли от голода.

Обычно А-ма осторожна в выражениях, цедит слова по одному. Но не в этот раз, и ее напор – прямое указание на то, что мне нужно впитывать новые сведения о ней и об этом странном чайном блине.

– Затем наступили шестидесятые и семидесятые годы, – продолжает она, – и хунвэйбины[13] стремились уничтожить «четыре пережитка»: старое мышление, старую культуру, старые обычаи и старые привычки. Нам больше не разрешали пить чай, потому что считалось, дескать, он напоминает о часах отдыха, как будто мы вообще когда-то отдыхали. Нас заставили снести ворота духов и деревенские качели. Сохранить старые порядки означало совершить политическое преступление, но никому и в голову не приходило, что они забудутся навсегда. Разве кто-то вроде меня не сбережет их? Разве позволит «исчезнуть» такой ценной вещи, как чай, как болтал тот придурочный чужак?

Если бы она хоть намекнула обо всем этом господину Хуану! Решилась помочь ему…

– Этот чайный блин, – говорит она, обращаясь к Янье, – на протяжении многих поколений принадлежит женщинам в нашей семье. Это лучший подарок, который я могу сделать тебе, моя внучка, но он хранит много тайн и много страданий. Носи его с собой, куда бы ты ни пошла, как напоминание о том, кто ты есть и откуда ты.

А-ма кладет мою малышку на чайный блин так, чтобы он служил опорой ее тонкой шейке, возвышаясь над головкой, словно веер или нимб, а затем укутывает тельце сотканным вручную покрывалом. Она берет Янье на руки и отдает ее мне.

– Тебе пора.

Я в ужасе качаю головой.

– Иди вниз по склону. – А-ма смотрит на голубые вершины, окутанные туманом. Стиснув зубы, снимает с пояса нож и сует мне за пояс. – Защищайся, если что, – говорит она, и я прижимаю Янье к себе. – Когда увидишь людей, спроси дорогу в Мэнхай. Запомни, как шла, чтобы вернуться.

Обогнуть валун с ребенком трудно, но А-ма рядом, поддерживает меня, не давая упасть. Когда мы добираемся до еле заметной старинной тропы, она помогает повесить мне за спину корзину со всем необходимым для путешествия.

– Поддерживай ее шею, – наставляет она. – Иди и не останавливайся. Я предупредила, что нас не будет четыре ночи. У тебя осталось еще три, чтобы доставить ее в безопасное место, а потом вернуться домой. Я подожду тебя здесь.

Затем она разворачивается ко мне спиной, хватается за валун и скрывается из виду.

Я чувствую себя девочкой из сказки акха.

Узенькая тропинка, ведущая прочь от моей рощи, соединяется с большой дорогой. Я огибаю деревню, направляясь вниз. Там, где тропа разветвляется, я складываю в кучки камни или срезаю кору на деревьях. Время от времени останавливаюсь, чтобы трижды прочистить горло и потереть волосы на руках и ногах. Все на свете знают, что духи не так уж умны и храбры. Они боятся слюны, а скрип человеческих волос мучителен для их ушей. Когда Янье хнычет, я прижимаю ее к себе. Если мне нужно облегчиться и сменить окровавленные тряпки, кладу ее на сосновые иголки. По дороге я ем рисовые шарики.

Наступает ночь. Я пробираюсь в глубь леса, чтобы найти укромное место, которое будет надежно защищено от злющих внешних духов. Бью кулаком по трем деревьям.

– Вы будете моим домом! Присматривайте за нами.