Под сенью чайного листа [litres] полностью

Добыв еду, мы с подругами возвращаемся в деревню, переодеваемся в свадебные наряды с великолепными головными уборами и встречаемся у врат духов, где присоединяемся к другим женщинам, одетым так же.

Нужно следить за горной тропой, ожидая прибытия гостей, но при этом мы бросаем настороженные взгляды на худых мужчин, сидящих перед своими хижинами. Они должны исчезнуть до их появления.

Я выросла в убеждении, что опиум используется только для ритуалов и как лекарство, но в первый же день пребывания в этой деревне увидела, что некоторые мужчины курят опиум просто для удовольствия. Много циклов спустя, когда мы с подругами искали в джунглях солому для крыш, я нашла шприц. Когда я показала его жене-Ачжо, она выбила его у меня из рук.

– Никогда не прикасайся ни к чему такому! Их используют мужчины, которые вводят отвар опиума себе в вену.

Я подумала: зачем акха делать такие вещи? К сожалению, я уже знала ответ: они не видели для себя будущего. Опиум и героин не были причиной нашей бедности и отчаяния. Скорее наоборот, бедность и отчаяние породили у людей неутолимое желание забыться.

После этого жена-Ачжо отвела меня к деревенскому рума. Он сказал, что наши мужчины работают на наркоторговцев. Рассказал о мужьях и отцах, продающих жен и дочерей в проститутки, чтобы заработать на покупку наркотиков. Объяснил, что после того, как председатель Мао возглавил Китай, империалистический Запад и Америка принялись поддерживать националистов в горах Таиланда. Те обустроились и начали выращивать опиум. К началу войны во Вьетнаме «Золотой треугольник» поставлял половину мирового героина.

– Вот место, где вы оказались, – устало обронил рума.

В это было почти невозможно поверить. «Будь благодарна, – мысленно приказала я себе. – Может, у Саньпа и нет работы, но он хотя бы не обогащает наркоторговцев».

О прибытии гостей сообщает вздрагивающая под ступнями земля. Беззубая женщина помогает взрослому сыну, который заболел дрянью, что передается через иглы, спрятаться в уединенную хижину. Сначала до нас доносятся звуки музыки, а затем смех и болтовня на непонятных языках, и мужчины торопливо скрываются в джунглях. В поле зрения появляется первый в процессии слон, его огромное тело слегка раскачивается из стороны в сторону, а хобот обшаривает все вокруг. Дрессировщик, свесив босые ноги, устроился между ушами громадного животного. Позади него на хлипкой платформе под тенью навеса сидят белые иностранцы. Туристы. Впервые увидев иностранца, я подумала, что это, должно быть, дух, потому что никто из живущих не может быть таким высоким, белым и толстым. Толще, чем председатель Мао на фотографиях. Толще, чем господин Хуан. Настолько толстым, что иногда я даже беспокоюсь, выдержат ли вес туристов слоны, хоть и понимаю, что это глупо.

Когда все слоны привязаны, а туристы, спустившись с их спин, смеются и щелкают фотоаппаратами, мы с подругами подходим и засыпаем их вопросами на английском:

– Вы хотите купить?

– Вы хотите купить?

– Вы хотите купить?

Мы выучили английские слова, которые понимают все иностранцы, независимо от того, откуда они родом. Мы продаем плетеные чехлы для солнцезащитных очков и разные коробочки чуть побольше и совсем большие, но плоские. Иногда появляются искушенные покупатели, называющие себя дилерами, и уговаривают нас продать свадебные головные уборы, вышитые рубахи, украшенные серебром нагрудники и переноски для детей с особыми амулетами и добрыми пожеланиями, символизирующими всю любовь, на какую только способна мать.

Огромный мужчина кричит и размахивает фотоаппаратом перед моим лицом.

– Фото пять бат, – произношу я по-английски.

Я позирую с ним, потом с семьей из Америки с двумя сыновьями с кислыми лицами, потом с пожилой парой – у них шляпы на белоснежных волосах и такие бледные ноги, что на них видны синие вены. Я втайне надеюсь, что однажды приедет семья туристов с ребенком акха, резвящимся на руках у жены. Янье сейчас почти год.

Я возвращаюсь домой с пятьюдесятью батами – мизерный заработок. Этих денег не хватит на жизнь, если муж не охотится или не работает. Но, по крайней мере, я не попрошайничаю. Ни один акха нигде и никогда не становился попрошайкой. Всегда сохраняй гордость, напоминаю я себе, пряча половину денег там, где Саньпа никогда их не найдет, но не в одежде и даже не среди посуды, где бы он стал искать, а на дне корзины с его же вещами.

Муж приходит и требует отдать ему деньги.

– Мне нужно. Отдай, жена!

Когда я, по его мнению, отдаю меньше, чем заработала, он выдвигает невыполнимые условия.

– Отдай мне свои браслеты. И головной убор. Серебро я продам.

Я пытаюсь воззвать к его разуму:

– Если у меня не будет браслетов, иностранцы не захотят меня фотографировать. А если они перестанут это делать, откуда мы возьмем деньги на еду?

Выражение его лица говорит мне, что я зарвалась.

– Ты знаешь, что случается с женами, если они не слушаются, – говорит он тихим голосом. – Оглянуться не успеешь!