Под сенью чайного листа [litres] полностью

Глубокой ночью мне снится кошмар. Человеческие отбросы Дэцзя выходят из ее тела. Но это не младенцы, а миниатюрные тявкающие собаки, почему-то совсем взрослые. А-ма кладет их в сумку и сидит на ней, пока их голоса не стихают. Дэцзя, как и в реальной жизни, плачет. Цытэ хохочет в углу. А-ма вливает лекарство в горло Дэцзя. Та начинает клевать носом. Сонно смотрит на нас. Затем появляется Саньпа. Он выносит мешок с собаками на улицу, нанизывает туши на вертелы и жарит их на огне себе на ужин. Он разрывает мясо зубами. Его губы блестят от жира, как в первый раз, когда я увидела Саньпа. Он смотрит на меня, потом задремывает и, наконец, засыпает, а потом вскидывает голову и ухмыляется, приоткрывая блестящие зубы…

Я просыпаюсь, чувствуя себя бесконечно одинокой. И боюсь снова лечь, потому что кошмар был удивительно реальным. Утром я не могу заставить себя пойти на поиски еды, но в полдень надеваю костюм для туристов – свадебную юбку и головной убор, которые когда-то так много для меня значили, – и выхожу на улицу. Пока мы с соседками позируем для фотографий и вытягиваем из иностранцев чаевые, я продолжаю размышлять о значении своего сна. Анализирую его со всех сторон. Пытаюсь представить, как А-ба, мои братья и невестки расшифровали бы послания. И, конечно же, мысленно обращаюсь к А-ма, лучшей толковательнице снов на горе Наньно. Я уверена: в каждом образе она, как и я, видела бы нарушение закона акха. Однако из всех видений в итоге важны только два. То, как кивали Дэцзя и Саньпа. Я сую стопку плетеных футляров для солнцезащитных очков под нос женщине с волосами цвета дикой горчицы со словами: «Хотите купить?» И тут мне становится ясен смысл сна.

Мой муж – героиновый наркоман. И это уже не исправить.

Дальше будет только хуже.

Мне удается продержаться до отъезда туристов, а затем я в оцепенении бреду домой, не попрощавшись с подругами. Может, мне следовало выплеснуть свои чувства: рвать на себе волосы, валяться на камнях или рыдать, обнимая ноги слона. Но я изменилась. Мне восемнадцать, но в душе я на несколько десятков лет старше.

Я вхожу в хижину, состоящую из одной комнаты. Саньпа вернулся, он растянулся на нашем спальном коврике, прикрыв глаза рукой.

– Жена, – говорит он, почувствовав мое присутствие.

– Муж, – отвечаю я, опускаясь на колени на край коврика.

Должно быть, в том, как я произношу это слово, что-то есть, потому что его рука падает на пол, и Саньпа смотрит мне в глаза. Он все еще способен проникнуть в мою душу. Секунда-другая, и он понимает, что я все знаю.

– Я думал, что, когда вернусь за тобой, все изменится. – Его дыхание все еще сладко пахнет. – Но ты обрекла нас на гибель, произведя на свет человеческий отброс. – Его оправдания – перепев знакомых мне обвинений. – А потом из-за тебя мы не смогли исправить ошибку и спасти дочь.

Я раскаиваюсь в содеянном, но больше никогда не позволю Саньпа вызывать у меня чувство вины.

– Это мои страдания. Я носила Янье. Я родила ее. Я, ее мать, сделала все возможное, чтобы спасти ее. Я нуждалась в тебе и до сих пор нуждаюсь.

В его глазах застыли слезы.

– Это все из-за тебя.

– Нет, не из-за меня ты стал тем, кто ты есть, – грустно возражаю я. – Ты всегда был таким. Слабаком. Ворующим лепешки.

Я могла бы выразиться куда жестче, но даже эти слова проникают в самое сердце Саньпа. Его глаза становятся ледяными, и он отползает в сторону.

Я ложусь рядом. Пропасть печали и сожаления растет между нами. Когда через несколько часов муж тихо ускользает в неизвестном направлении, я знаю, что делать.

Все еще одетая в свадебную юбку, я укладываю вещи в корзину. Мне нужно уйти из деревни до того, как она проснется, но я не тороплюсь и не боюсь. Я спокойно роюсь в корзине Саньпа в поисках спрятанных денег. Еды нет, но я смогу выжить в джунглях, пока у меня есть нож. Дальше я планы уже не строю. Я не могу вернуться домой. Вероятно, я закончу жизнь в хижине рядом с Дэцзя. Но даже это лучше, чем так. Лучше нынешней жизни.

Я не пытаюсь окинуть взглядом комнату, чтобы собрать воспоминания. Теперь мной руководит решимость. Я трижды отряхиваю юбку и произношу слова, которые инициируют развод и призывают мою душу сопровождать меня, не поддаваясь искушению отстать. «Я ухожу, ухожу, ухожу». Хорошо, что у меня нет детей, потому что по традиции мне полагалось оставить их Саньпа или отдать свекрам.

Я медленно иду по дорожке, прорезающей деревню, стараясь не разбудить собак. Но, миновав последний дом, галопом мчусь в густые джунгли. Хотя наркотики, придающие сил, употребляет мой муж, я чувствую, как и во мне что-то пульсирует. На вершине холма я останавливаюсь, приседаю, прислушиваюсь. Ничего. Я снова лечу вперед. Я достаточно хорошо изучила окрестности, благодаря долгим часам, проведенным в поисках пищи, и теперь знаю, в каком направлении бежать. Но это не значит, что я уверена в успехе. Саньпа может отыскать меня. Я, хотя и стараюсь двигаться осторожно, слишком тороплюсь, и ему при желании не составит труда выследить меня.