Под сенью чайного листа [litres] полностью

Когда мы добираемся до пункта сбора чая, бурлящие в груди эмоции не утихают, но вид учителя Чжана в его синем френче и кепке успокаивает. Я стою в одежде с чужого плеча, с корзиной чая через одно плечо, корзиной новой одежды через другое и с маленькой плетеной сумкой, где лежат рисовые шарики, фрукты и глиняный кувшин с водой. Во дворе пункта кипит жизнь: местные жители приносят осенний урожай на взвешивание. Даже старушка-дай на месте, и аромат лепешек с луком кажется мне как никогда соблазнительным.

– Тебя отвезут на грузовике в Мэнхай, – говорит учитель Чжан. – Когда доберешься туда, спроси дорогу к автовокзалу. Купишь билет до Куньмина. Из Мэнхая дорога займет еще восемнадцать часов.

– Мне страшно, – шепчу я.

Он неловко похлопывает меня по руке.

– Ты уже бывала в дальних краях, – мягко говорит он. – Ты справишься!

А-ма дает последний совет:

– Всегда следуй законам акха. Если ты не откажешься от них, будешь защищена от проблем, порожденных хоть миром духов, хоть миром людей. Никогда не забывай о нас!

– Когда-нибудь я вернусь домой…

А-ма слегка прижимает пальцы к моим губам, удерживая меня от обещания, которое мне, возможно, не суждено выполнить.

– Я буду ждать, чтобы увидеть твое лицо, – говорит она. Я слышу надежду за ее глубокой печалью. Она сует мне в руку деньги. – Мне сказали, что тебе понадобится минимум двести юаней в месяц на проживание и питание. Обещаю каждый месяц присылать больше через учителя Чжана.

Я забираюсь в кузов грузовика. Учитель Чжан и А-ма передают мне корзины, и я ставлю их на тюки с чаем, отправляющиеся на фабрику в Мэнхай. Водитель заводит двигатель.

– Всегда помни, как себя вести, как разговаривать с людьми, как уважать окружающий мир, – наставляет А-ма, перекрикивая гудение двигателя. – Где бы ты ни оказалась, чем бы ни занялась, не отказывайся от наших традиций!

– Я обещаю сделать все, что в моих силах, А-ма, – бормочу я, а потом произношу: – Хороший акха способен отказаться от традиций не больше, чем буйвол способен оставить свои следы в одном месте, тогда как тело его в другом.

Солнце и Луна! Как же меня мутит! Меня тошнит на поворотах и ухабах так сильно, что кажется, я сейчас умру. Я свешиваю голову через борт грузовика и изрыгаю все содержимое желудка. Это намного хуже, чем автомобиль господина Хуана, тот был компактным, и меня сажали на переднее сиденье. Но и когда желудок пустеет, тошнота не проходит.

С каждым километром я чувствую, что прошлое преследует меня. Когда мы зловеще приближаемся к краю крутой горной дороги, я вспоминаю еще одну свою ошибку. Когда грузовик подпрыгивает на камне или проваливается в очередную яму, мне приходится смириться с тем, что это моя расплата. А-ма говорила: «Всегда следуй законам акха», но все мои ошибки из-за того, что я проигнорировала принципы, которые делают меня той, кто я есть. Я познала неизбежность боли и поражения и получила шрамы. Теперь, когда я совершенно одна, я чувствую, как культура моего народа питает меня, наполняя силой. Я родила дочь и потеряла ее. Я вышла замуж за человека, которого любила, и потеряла его, во многих смыслах. Теперь я разлучена с семьей, деревней и горой, но в моем сердце я связана с ними как никогда.

Наконец мы выезжаем на ровную дорогу. Грузовик минует Институт социального обеспечения. Моей дочери там нет. Она уехала далеко-далеко. Это знание дает мне последнюю каплю мужества, необходимую для того, чтобы вылезти из кузова грузовика, найти автобусный вокзал, купить билет и отправиться в Куньмин, жестоко страдая от укачивания.

Автобус прибывает поздно вечером. Я думала, что Мэнхай большой, но по сравнению с Куньмином это просто дыра. Большинство дорог вымощены булыжником или асфальтом. Кривые переулки кишат людьми. Бетонные здания высотой в шесть этажей нависают над глинобитными домиками. Я нахожу училище, предъявляю письмо от учителя Чжана вахтеру, и меня проводят в общежитие, где по обеим сторонам комнаты стоят кровати высотой в два человеческих роста.

Я лежу поверх одеяла. Слышу дыхание других девушек. В голове всплывает учитель Чжан. За годы, пока он учил меня, я поняла, как много потерял этот человек, высланный к нам на гору Наньно. Я также помню, как мы с Цытэ строили предположения, почему учитель так и не вернулся в Пекин или за что заслужил вечное изгнание. А теперь мне приходит в голову, что, возможно, он сам выбрал остаться с нами. Потому что знал, что ему не суждено вернуться домой. Что, если это произойдет со мной? Я переворачиваюсь и плачу в подушку, надеясь, что никто не услышит моих рыданий. Эта мысль цепляется за другую, еще более печальную: возможно, девушки слышат, но им настолько все равно, что они даже не спрашивают, нужна ли мне их помощь. Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь остановить слезы. Я не позволю соседкам по комнате видеть, как я страдаю. Нет уж.