Под сенью чайного листа [litres] полностью

– Ты понравилась моей матери, потому что показалась трудолюбивой и честной. Пожалуйста, прости меня за мою ложь. Я обещаю, что больше подобного не повторится.

Мне приходится, кусая губы, сдерживать свои эмоции. Он хранил свои секреты, но они были продиктованы добротой и заботой, в то время как мои… Как я могу сказать ему «да», если я его не заслуживаю? Я склоняю голову и даю волю слезам. Цзинь заключает меня в свои объятия, вероятно полагая, что меня переполняет счастье. Я прижимаюсь головой к мягкому свитеру, чувствую тепло его тела и биение сердца. На несколько секунд я позволяю себе насладиться тем, что могло стать моим будущим. Затем я заставляю себя отстраниться. Я не могу вступать в брак с ложью и тайнами в качестве единственного приданого.

– Я люблю тебя, – говорю я, – и с удовольствием выйду за тебя замуж, но ты можешь передумать, когда узнаешь обо мне правду.

– Ничто из того, что ты можешь сказать, не испортит моего мнения о тебе.

– Погоди, ты еще не выслушал мою историю.

Мы сидим на диване, лицом друг к другу. Цзинь держит меня за руки, и я нерешительно начинаю говорить. Я начинаю с самого легкого и наименее тяжкого греха: я нарушила обещание, данное своей А-ма, продав листья из заветной рощи, которые следовало использовать только в лечебных целях и уж точно не продавать чужаку, особенно такому, как господин Хуан. Цзинь легко принимает это: «Ты была молода и бедна. Совершила ошибку. Но, похоже, материнское дерево не пострадало». Далее я рассказываю Цзиню о том, как вышла замуж и овдовела. Его глаза расширяются с каждой новой деталью. Когда я дохожу до конца, ему требуется время, чтобы ответить.

– Я никогда не вступал в брак, – наконец говорит он, – но будет ли справедливо, если я, глядя тебе в глаза, стану отрицать, что до тебя у меня были другие женщины? Если бы я вырос на твоей горе, я тоже был бы женат.

– Что бы ни случилось дальше, – говорю я, – хочу, чтобы ты знал: я всегда буду думать о тебе как о достойном человеке. – Цзинь сжимает мои ладони, и это придает сил. – Перед тем как мы с Саньпа поженились, я забеременела. Я поняла это только после того, как он уехал в Таиланд, так что он не знал. Я родила тайно и отказалась от дочери. К тому времени, когда Саньпа вернулся на гору Наньно, девочку уже удочерили в Штаты.

Цзинь медленно отпускает мои руки, встает и подходит к окну.

Он стоит спиной ко мне, будто меня больше не существует. Я не виню его. Я вздыхаю и встаю, чтобы уйти.

– Подожди, – говорит Цзинь, поворачиваясь ко мне. На щеках поблескивают дорожки слез, которые он грубо вытирает. – Ты очень храбрая, Лиянь. Гораздо храбрее, чем я. У нас обоих есть секреты, но у тебя хватило смелости быть честной со мной. – Он заметно напрягается. – Одна ошибка способна изменить ход всей жизни. Вернуться на прежний путь, стать таким, как раньше, не выйдет.

– Я всегда так считала. Если бы я не откусила тогда от лепешки, предложенной Саньпа. Если бы только послушала А-ма, когда она сказала, что не хочет, чтобы я с ним встречалась. Если бы я не позволила ложным представлениям о будущем заставить меня продать листья господину Хуану…

– Но ничто из содеянного не привело к смерти. – Цзинь делает паузу, чтобы убедиться, что полностью завладел моим вниманием. – Я в ответе за смерть моего отца.

– Что такое ты говоришь? – недоумеваю я. – Твой отец умер от пневмонии. Ты был тогда совсем ребенком…

– Надеюсь, ты сможешь понять, каково пришлось моим родителям. Они уехали из Гуанчжоу в деревню в провинции Аньхой под названием Лунный Пруд. Такое красивое название, но там их ждала лишь тьма. Я родился в этом месте, и мы жили в однокомнатной хижине из глинобитных кирпичей, еще более убогой и жалкой, чем все, что я видел в твоей родной деревне.

Это обидно, особенно если учесть, что он видел мою деревню сильно похорошевшей. Но сейчас не время обижаться.

– Мои родители потеряли положение в обществе, одежду, документы, фотографии, друзей – в общем, все… – продолжает он. – Единственной памятью о прошлом, которую они взяли с собой, были пять философских трактатов, которые они прятали под деревянным помостом, служившим нам кроватью. Мать научилась таскать воду, стирать вручную одежду и делать из папье-маше подошвы для наших ботинок, используя любые клочки бумаги, которые получалось найти. Отец мотыжил землю на полях. Мои родители ослабли от физических нагрузок, работая под безжалостным солнцем или неистовыми муссонными дождями, промокая до костей. Мои самые ранние воспоминания – дизентерия, вызванная грязной водой и антисанитарией. Мы постоянно болели. – Отвлекаясь на миг от воспоминаний, он спрашивает: – Что ты помнишь о «культурной революции»?

– Я родилась вскоре после ее окончания, – тихо отвечаю я. – Кроме того, мы и так были крестьянами. Моя семья и все наши соседи всегда жили… так. Но у меня есть друг, учитель Чжан. Его отправили на гору Наньно. Он пострадал…