— Не знаю, мальчик мой, но как бы не о тебе… Ты чего натворил-то?
Коррис отвернулся:
— Я служил империи так, как считал правильным. Но не уверен, что отец сможет это понять…
— Ох, Кор, я тебе верю, и матушка бы твоя поняла, пусть ей земля будет пухом… Ритана, ты чего тут делаешь?
— Хозяин проснулся, велит завтрак подавать. И вас, рен Коррис, зовет, — ответила та.
— Скажи отцу, что я подойду после завтрака.
Улана быстро собрала поднос, и Ритана убежала. Повариха вздохнула:
— Иди уже, мальчик. Да не серчай на отца особо, коль что, все ж он уже немолод…
Посмотрев вслед Коррису, Улана вернулась к работе: руки ее ловко порхали над столом, но мысли были далеко. Как ее мальчик не пытался скрыть за улыбкой свои чувства, она видела, что ему нелегко, да и спит он плохо — мучившаяся бессонницей женщина легко узнала приметы этого на его лице…
Коррис медленно поднялся по лестнице и повернул налево. Толкнув дверь, он оказался в кабинете. Его отец редко посещал эту комнату: делами поместья он не занимался, лишь получая оттуда небольшую сумму ежегодно, жил же на пенсию, что полагалась ему как бывшему гвардейцу. Тем не менее, комната была в идеальном порядке, так что Коррис опустился в одно из кресел, потер виски — начала болеть голова — и прикрыл глаза, ожидая отца. Сцепил пальцы в замок — настолько сильно, что они побелели, и тут же усилием воли заставил себя опустить руки на подлокотники кресла: любой, кто знал его с детства, узнал бы в этом жесте привычный признак крайнего волнения…
Примерно через четверть часа он услышал шаркающие шаги. Отец вошел в комнату, кивнул ему и грузно опустился в соседнее кресло. Выглядел он не лучшим образом: погрузневший, с оплывшим лицом и красноватыми прожилками на лице. Взглянув на сына, он тяжело вздохнул и начал:
— Коррис, прости, но разговор будет неприятным. Я получил кое-какие известия из провинции, в которой ты служил, и искренне надеюсь, что это неправда.
— И что это за известия? — сухо поинтересовался Коррис.
— Я даже не хочу об этом говорить, но… Будто бы ты позволял своим людям пытать дворян, смотрел на это и чуть ли не сам это делал! — на лице старшего дер Сартона появилось выражение гадливости.
— А если и так? Если те, кого ты называешь дворянами, предали свою присягу, продавая в рабство свободных граждан империи? Если они отдавали на муки и пытки женщин и детей?!
— Простолюдинов, — отрезал тот, — значит, это правда?! И ради этого ты замарал честь нашего древнего рода?! Ты знаешь, как тебя называют? Вентерисский палач! Никто из дер Сартонов никогда не опускался до такого!
— Лучше быть палачом, чем подонком! А те, кто творит такое, недостойны зваться не только дворянами, но и вообще людьми! Если бы ты видел этих малышей…
— Мне нет дела до крестьянских отродий! Подумаешь, умер десяток-другой, они и без того дохнут как мухи, еще нарожают! Это все твоя мать виновата, вбила тебе в голову разные глупости!
Слова упали, словно молот на хрупкое стекло, и Коррис точно наяву услышал, как разбивается надежда на то, что единственный родной человек сможет понять его… Сглотнув, он тихо произнес, стараясь не выдать своей боли:
— Мне всё равно, что ты говоришь. Если бы мне довелось делать выбор еще раз, я выбрал бы то же самое.
— Ты забываешься! Я не только твой отец, я глава рода дер Сартон. И ты сделаешь так, как я скажу: немедленно подашь в отставку, женишься на той, которую я укажу, и уедешь в поместье. Дадут Боги, со временем твои ошибки забудутся и не повредят твоим будущим детям! Ты слышал меня, сын?
Коррис встал и покачал головой:
— Я этого не сделаю. Моя честь осталась при мне, что бы ты ни говорил, и если здесь мне более нет места — так тому и быть. Захочешь отречься от меня — это твое право. Прощай.
Бросив последний взгляд на побагровевшего от ярости отца, он резко склонил голову и вышел, провожаемый криком:
— Коррис дер Сартон, я тебе приказываю!
Закрыв за собой дверь, Коррис не удержался от короткого стона сквозь зубы. Зашел в комнату, собрал кое-какие памятные вещички и направился к лестнице, молясь всем Богам о том, чтобы уйти с достоинством: голова болела все сильнее, словно ее сжали каким-то хитрым пыточным приспособлением, накатывала тошнота, а в горле стоял комок от слез, которые он не мог себе позволить… Пройдя мимо плачущей Уланы и растерянного Ситара, он вышел на улицу и прислонился к стене дома, пытаясь сообразить, что же ему сейчас делать.
«Как там Орван тот постоялый двор назвал? „Веселый наемник“, вроде бы? — мысли путались, яркое солнце резало глаза, во рту возник вкус желчи, — надо и мне туда, напиться да какую девку в постель затащить, хоть ненадолго забыться…»
