– Сколь ни праведен твой гнев, теперь уже ничего не исправить. Убив живое существо, ты только помешаешь нашему Кикуноскэ возродиться в краю вечной радости. Обезьяна сделала это не со зла, она всего лишь хотела нам услужить. Разве можно мстить неразумной твари?
Услышав эти слова, зверек молитвенно сложил руки и залился слезами. Убивать его было бы слишком жестоко.
Кикуноскэ похоронили, и обезьянка каждые семь дней приходила на его могилку, возлагала на нее цветы или втыкала вокруг принесенные с гор веточки бадьяна. Впоследствии она стала ходить туда по три раза на день и всякий раз горько плакала. А на сотый день, утром, в полном спокойствии омыла надгробие свежей водой, после чего пронзила горло острой бамбуковой палкой и лишила себя жизни.
Увидев ее бездыханное тело, супруги с горечью молвили: «После смерти нашего мальчика она была единственной нашей отрадой, а теперь мы лишились и этого утешения. Выходит, бедная зверушка так и не смогла простить себе содеянного».
Тронутые силой ее раскаяния, они похоронили обезьянку рядом с Кикуноскэ и, отрекшись от суетного мира, ступили на праведный путь. С тех пор, затворясь в своей хижине, они беспрестанно читают и славят Лотосовую сутру и возносят молитвы по усопшим.
Так рассказал Бандзану кладбищенский служитель.
Странствуя по земле Симоса[122], Бандзан оказался в местности по названию Сугаяма и набрел на чью-то заброшенную усадьбу. Протянувшаяся на четыре тё каменная ограда наполовину развалилась, двор зарос сорной травою и дикими фиалками, и повсюду валялись какие-то черепки. Печальное это было зрелище. Не такую ли картину описал Бо Лэтянь в своих стихах: «И земля превратилась в пустынное поле у края дороги, где одни лишь весенние травы растут»?
Неподалеку стояла убогая хижина. Обитавший в ней старик лет восьмидесяти без малого плел соломенные сандалии, как видно, на продажу. В ногах у него стояла глиняная жаровня, тут же дымился скрученный из ветоши фитиль, от которого он прикуривал свернутый в трубочку табачный лист. Об иных удовольствиях он, похоже, и не помышлял. Поглядишь – ни дать ни взять святой аскет.
Бандзан спросил у него, как добраться до Кадзусы[123], а заодно полюбопытствовал:
– Не знаете ли, почтенный, кому принадлежала эта заброшенная усадьба?
И старик рассказал ему следующую историю.
Некогда этой усадьбой владел Такацука Окиносин, чьи родичи из поколения в поколение управляли здешними землями. Дом его процветал, и в жены он взял дочь властителя соседней провинции.
И вот однажды под вечер супруга его занедужила и стала метаться и биться в судорогах – того и гляди преставится. Все вокруг принялись читать молитвы, а когда начали перестилать ее постель, кормилица обнаружила у нее под изголовьем листок бумаги «сугихара»[124] с каким-то рисунком и в недоумении сунула его себе за пазуху. Отойдя в сторонку, она хорошенько его рассмотрела: на листке была изображена женщина лет двадцати двух, и портрет ее был сплошь утыкан иголками. «Не иначе кто-то навел порчу на госпожу, желая ее смерти», – подумала кормилица, и все волоски на ее теле встали дыбом.
Наряд женщины был выписан с большим тщанием: он состоял из верхнего кимоно в мелкую белую крапинку с узором в виде плывущих по воде хризантем и двух нижних одежд желтого и белого цвета, а пояс был расшит золотой нитью. И нарядом своим, и лицом, и даже родинкой у виска изображенная на портрете женщина как две капли воды походила на госпожу.
«Теперь понятно, отчего она захворала, – догадалась кормилица. – Но кто мог поднять на нее руку? Бедная госпожа! Я воспитывала ее с младенчества и знаю, какое доброе у нее сердце. За что же ей эти страдания? Надо во что бы то ни стало найти и покарать негодяя!»
И она рассказала о своей находке Окиносину.
– Какое неслыханное злодейство! – воскликнул тот. – Ну ничего, я сумею вывести супостата на чистую воду!
А госпоже тем временем стало совсем худо, и она скончалась, прожив на свете всего двадцать один год. Увы, те, кто нам дорог, нередко покидают нас во цвете лет, и мы бессильны их вернуть. В слезах и печали покойную предали погребальному костру.
По прошествии первой траурной седмицы Окиносин занялся поисками злоумышленника. Положить картинку под изголовье его супруги мог лишь тот, кто имел доступ в ее опочивальню. Следовательно, искать нужно было среди приставленной к ней прислуги. Малолетние горничные вряд ли додумались бы до такого. Все указывало на то, что виновницей преступления является либо камеристка Эн, либо девица Мон, чьей обязанностью было убирать госпоже волосы. Не поднимая лишнего шума, Окиносин призвал обеих в дальние покои.
– Совершить это злодеяние не мог кто-то посторонний, – грозно проговорил он. – Вина лежит на одной из вас. Сознавайтесь же прямо сейчас, а не то я подвергну вас пыткам и все равно добьюсь правды.
Не зная за собой никакой вины, девушки заплакали и возроптали:
