– Похоже, вы еще не расплатились с заимодавцами. Куда ни поглядишь, всюду разбросаны счета, – сказал он хозяйке. – Но в сумме ваши долги, верно, не так уж велики: каких-нибудь два-три кана. Да, в каждом доме свои траты. Мне, к примеру, в одну только мануфактурную лавку пришлось заплатить шесть канов пятьсот моммэ. Жена моя ужас как любит наряжаться, так и норовит меня разорить. Уж лучше бы мне вовсе с ней развестись и тратить деньги на дзёро, но не тут-то было! В третьем месяце она понесла, и нынче утром – выбрала же времечко! – у нее начались схватки. В доме у нас все делается прямо по пословице: ребенка еще нет, а пеленки уже готовы. И кормилицу привели, и трех или четырех повитух позвали, и монаха-ямабуси пригласили, он уже читает молитву, чтобы непременно родился мальчик. Но этого мало – надобно еще раздобыть «пояс тысячи поколений»[250], раковинку коясугай[251], а также морского конька[252], которого роженицам полагается держать в левой руке. В соседней комнате наш домашний лекарь занят приготовлением зелья, ускоряющего роды. Да, я еще забыл упомянуть о ножках грибов мацутакэ[253]: их заблаговременно заказали, хотя я, признаться, понятия не имею, для чего они нужны. А тут еще явилась теща и всюду сует свой нос. Ну и суматоха у нас сейчас! К счастью, оставаться дома во время родов мне не полагается, вот я и забрел к вам. Конечно, для вас я человек новый, и вы можете заподозрить, что я пришел сюда в надежде скрыться от заимодавцев. Так вот, заявляю с полной ответственностью: в этой округе я никому не задолжал и медяка. Дозвольте мне побыть здесь, покуда не родится ребенок. Я за все расплачусь наличными. Ой, что я вижу? У вас тут на крюке висит совсем невзрачная макрель. Она мне не по вкусу. Вот вам золотая монета, немедленно купите другую!
– Какая радость! – воскликнула женщина, принимая от него подарок. – Я утаю эти деньги от мужа и куплю на них пояс для кимоно, о котором давно мечтаю… Ну, раз уж в конце старого года, – продолжала она с улыбкой, – нас изволил посетить такой щедрый гость, новый год наверняка будет счастливым. Однако такого благородного человека, как вы, не пристало принимать на кухне. Пожалуйте в залу!
– Только глядите, чтобы угощение было отменное, не то, что вы подаете другим! Я ведь ужасный привередник.
Просто смех разбирает при виде того, как хозяйка суетится, подогревая сакэ, налитое из только что откупоренного бочонка. Затем она принимается гадать посетителю.
– Вот уже три раза бросила заколку[254], а выходит все одно: у вас наверняка родится сын!
Так предсказания хозяйки и хвастливые слова гостя сливаются в единый поток хитроумного вранья.
Приятно накануне новогоднего праздника во весь голос затянуть песню, особенно когда тебе подыгрывает на сямисэне[255] куртизанка; это удовольствие можно себе позволить лишь в веселом заведении. «В печали и грусти проходят дни и месяцы жизни моей…» – поется в песенке, и правда, нашему купцу есть от чего печалиться и грустить. Не потому ли этот день кажется ему таким долгим? Обычно он жалел, что время в домах свиданий пролетает незаметно, нынче же – совсем другое дело.
Куртизанка, которую хозяйка вызвала к гостю, напустила на себя празднично-оживленный вид и, хотя радоваться ей было нечему, с улыбкой заговорила:
– Один за другим уходят годы. Как это печально! Прежде я всегда радовалась наступлению Нового года, думала – придет праздник, можно будет поиграть в волан[256]. Но вот мне уже девятнадцать минуло. Скоро зашью разрезы на рукавах, обзаведусь семьей, детишки станут называть меня матушкой. Всего только год осталось мне щеголять в фурисодэ.
Но у гостя, на ее беду, оказалась прекрасная память:
– Помнится, когда я последний раз пировал в заведении «Ханая» в столице, ты тоже говорила, что тебе девятнадцать. Но с тех пор уже, поди, лет двадцать минуло. Выходит, сейчас тебе тридцать девять лет, а ты все строишь из себя молоденькую и ропщешь на судьбу. Твое счастье, что ты не вышла ростом и поэтому выглядишь моложе своих лет.
Будучи выведена на чистую воду, женщина прикусила язычок и взмолилась:
– Ах, простите меня.
Прекратив на этом неуместный разговор о летах, они поладили между собой и сдвинули изголовья.
Но вскоре явилась какая-то старуха, – по всей видимости, мать этой женщины, – тихонько ее окликнула и, о чем-то пошептавшись с нею, с горечью произнесла:
– Вот так-то, доченька. Я пришла, чтобы взглянуть на тебя в последний раз. Из-за того, что мне не хватило каких-то четырнадцати или пятнадцати моммэ, я вынуждена утопиться.
Услыхав это, дочь разрыдалась, поспешно сняла с себя косодэ из дорогого шелка и, завернув его в фуросики[257], отдала матери. Не в силах спокойно смотреть на это, купец подарил старухе золотую монету.
Тем временем в чайный домик заглянули двое юношей, по виду слуги актеров Кабуки[258]. Услышав громкий голос довольного собственным великодушием купца, они без труда его отыскали.
